Торопливо и неуклюже я зашнуровываю ботинки. Нет времени брать куртку, нет времени на фонарик. Я знаю, куда мне нужно идти дальше. К водопаду.

ИНТЕРВЬЮЕР: И когда вы обнаружили, что она пропала, что вы сделали?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я отправилась на её поиски.

ИНТЕРВЬЮЕР: Вы знали, что оставаться в одиночестве может быть опасно, но всё равно пошли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: У меня не было другого выбора. Я не могла бросить её там.

ИНТЕРВЬЮЕР: В вашем отчете сказано, что она была жива, когда вы её нашли.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Да.

ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы знаете не хуже меня, мисс Джонс, что она не пережила ту встречу в лесу. Есть те, кто считает, что вы её убили. Что вы на это скажете?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я написала отчет. Я всё задокументировала.

ИНТЕРВЬЮЕР: Этот отчет недоступен для широкой публики. Что бы вы сказали друзьям и семьям тех, кого мы потеряли на Планете? Друзьям и семье Дженнифер Эндрюс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я не убивала её. Я никого не убивала.

ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы понимаете, как это выглядит. Один за другим члены вашей команды пропадали. Одного за другим вы находили их... и смотрели, как они умирают.

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС (начиная нервничать): Я пыталась остановить то, что с ними происходило. Это есть в отчете. Вас там не было.

ИНТЕРВЬЮЕР: В первых отчетах выражалась обеспокоенность по поводу патогена. Возможной инфекции. Но вы отвергаете это объяснение как причину смерти. Почему?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Потому что с ними случилось не это.

ИНТЕРВЬЮЕР: Это вы их убили?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я уже сказала вам, нет.

ИНТЕРВЬЮЕР: Тогда что их убило?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Ничто.

ИНТЕРВЬЮЕР: Не могли бы вы пояснить, мисс Джонс?

ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Никто их не убивал. Это не было убийством. Они отдали себя сами. Они поклонялись лону Планеты, один за другим, и она забрала их.

Ночь слишком добра ко мне, когда я вхожу в лес. Ветви склоняются передо мной; мох и папоротники, кажется, тянутся вслед за мной, пока я ухожу всё глубже во мрак. Если ты собираешься сделать это, — думаю я, — просто покончи с этим поскорее. Окутай меня листьями и корнями, вырасти сад в моих легких, пока они не разорвутся, пока моя грудная клетка не распахнется, и я вся не покроюсь цветами.

Просто сделай это.

Но лес, кажется, хочет лишь наблюдать за мной и прикасаться ко мне, не более того. Россыпь цветов, поглотившая руку Бена, не тянется ко мне. Нет здесь и мучительных узловатых лоз, чтобы взять меня в плен, как Джулиана.

Из-за этого — или вопреки этому — я в ярости. Я продираюсь сквозь подлесок с чувством мщения, полная горечи и гнева, ненавидя эти растения, которые одновременно хотят меня и отвергают, эти зеленые твари, которые готовы сожрать моих друзей, но не меня. И рация моей матери, спрятанная кассета, лежащая нетронутой, дожидающаяся меня. Что это? Знак? Проклятие? Дочерний долг?

Куда бы ни вел меня лес, я почти не хочу этого видеть. Знаю, что должна, что этого не избежать. Я не могу продолжать отрицать тот факт, что пришла сюда именно за этим. Чтобы ответить на вопросы, на которые моя мать так и не смогла. Я всегда видела дыру в головоломке в ее измученном взгляде, недостающий фрагмент. До самой своей смерти даже она не знала, что стало с ее командой. Может, когда-то и знала, но с годами вырезала всё это из памяти без возможности восстановления.

Может быть, она надеялась, вопреки самой себе, что я приду и заполню эти пробелы.

Я приближаюсь к водопаду. Слышу его далекий рев. Еще пара минут, и я буду на месте. Мои ботинки тяжело ступают по темной почве, пальцы на ходу задевают покрытую лишайником кору.

И когда я наконец добираюсь до него, водопад оказывается точно таким, каким я его помню. Непрошеные строки из стихотворения всплывают в памяти — того самого, что любила читать наизусть моя мать. Я бормочу его вслух.

— Подобно струящемуся вниз дыму, тонкий ручей... — Я иду к водопаду, пока не промокаю от его брызг, —...вдоль утеса, казалось, падал, замирал и снова падал.

Я цепляюсь рукой за один из замшелых уступов и подтягиваюсь.

Я двигаюсь по зацепкам вдоль водопада, пока они не изгибаются внутрь по скале, ближе к падающей воде. И когда я подбираюсь к похожему на дым потоку, то вижу его: темное пространство между падающей водой и выступом, как раз такого размера, чтобы сквозь него мог протиснуться человек.

— Что ты туда положила? — спрашиваю я у ночи.

Это дело всего лишь одного мгновения, растяжение мышц и хватка рук и пальцев, прежде чем я ныряю в темный проем. Моя левая рука и часть волос намокают, но вода не такая холодная, как я ожидала.

Я оказываюсь на четвереньках во влажной пещере. Я облажалась, не захватив с собой фонарик. Нажимаю кнопку на часах, и экран загорается белым — ровно настолько, чтобы различать очертания во мраке. Грудь сжимается от предвкушения и страха. Здесь что-то есть. Ждет меня.

Я ползу вперед на коленях, пока передо мной не вырисовывается нечто: какие-то формы на земле.

Экран часов гаснет, и я погружаюсь в кромешную тьму.

Затаив дыхание, словно темнота ядовита для вдоха, я нажимаю на кнопку. Часы снова загораются, и я делаю вдох. Я тянусь к первому предмету в пещере — бесформенному комку. Пальцы смыкаются на мягкой ткани. Поднеся часы к материалу, я вижу, что это куртка, похожая на рабочую форму моей команды.

Неизбежное осознание подступает к горлу, грозя задушить меня.

Это куртка моей матери.

Я переворачиваю ее одной рукой, другой направляя часы, как какой-то жалкий фонарик. И вот они — ее опознавательные инициалы: В. Дж. Она оставила ее здесь намеренно. Она взобралась по этим мокрым от мха камням, протиснулась в это пространство и разложила эти вещи. Для меня.

Для кого же еще?

Тяжелая неизбежность оседает в животе. Я надеваю куртку. Застегиваю молнию и пуговицу на воротнике у подбородка. Тыкаю в часы, чтобы экран не гас, и тянусь к другой форме в темноте.

Пальцы касаются чего-то гладкого и угловатого. Коробка. Я вскрываю ее, внутри — блокнот на спирали. Вытаскиваю его, бросаю взгляд на обложку и вижу, что она пустая. На первой странице, едва читаемое при тусклом свете, нацарапано имя: Вирджиния Джонс.

— Это что, ее блядский дневник? — выдыхаю я; осознание бьет меня, как кирпичом по голове. Это то, чего я так долго жаждала? То, что хотел заполучить каждый на Земле, но так и не смог, как бы сильно они ни давили на нее в интервью? Самые сокровенные мысли женщины, чей мир рушился?

Экран часов меркнет. Я не могу читать это здесь; мне нужно вернуться в лагерь. Снова мысленно ругая себя за то, что не потрудилась взять фонарик, я засовываю блокнот в карман маминой куртки. Методично, медленно я начинаю пятиться из крошечной пещеры обратно на открытый воздух.

Я уже на полпути вниз по замшелому уступу, когда слышу, как кто-то ломится сквозь лес.

Я слышу его? Или чувствую его приближение? Его ботинки по разбросанным листьям и суглинку, его руки, задевающие папоротники, его плечо, проходящее вплотную к дереву. У меня перехватывает дыхание, когда он останавливается, опираясь ладонью о ствол.

Нет, не трогай его. Не позволяй ему добраться до тебя. Ты нужен мне здесь, со мной.

Он идет дальше, оставляя дерево ни с чем.

Спрыгнув на землю и обернувшись, я вижу, как он выходит на поляну. У него затравленный вид, словно на его плечах лежит тяжесть целого мира. И когда он видит меня, кажется, будто он почему-то верит, что я смогу облегчить эту ношу. Я бы всё отдала, чтобы так оно и было.

Именно тогда я замечаю, что он несет под мышкой. Охапку одежды. Наши взгляды встречаются.