Стая птиц поднимается от кромки леса за лагерем — маленькие силуэты на фоне неба. Если бы я не знала наверняка, то подумала бы, что это земные птицы. Не то чтобы я когда-либо видела их вживую, а не на записях или в дерьмовой виртуальной реальности. Но что-то глубоко внутри меня поднимается навстречу птицам, желая дотянуться и ухватиться за их хвосты, позволить им унести меня куда-нибудь далеко-далеко. К бьющимся океанским волнам, к покрытым снегом горным вершинам.

Предполагается, что мы будем брать образцы, проводить тесты. Выполнять научную работу, чтобы определить жизнеспособность Планеты. Но разве мы не исследователи тоже? Разве мы не заслуживаем того, чтобы подпитывать свое чувство чуда?

Я останавливаюсь, поворачиваясь к колышущейся равнине. Здесь тихо. Так зелено. Это выглядит как сон, как желание, превратившееся из острой боли в атом, сформировавшееся, затвердевшее и раскинувшееся передо мной. Как я могу не быть очарованной? Это всего на секунду. А потом я пойду в лабораторную палатку.

Охваченная чем-то вроде эйфории, я выхожу на равнину. Прохладный утренний ветерок приветствует меня и приподнимает мои волосы, касаясь затылка, челюсти, лица. Я закрываю глаза, глубоко вдыхая. Это самый чистый воздух, который я когда-либо пробовала на вкус.

Дальше, дальше. Я хочу быть окружена этим.

Интересно, было ли так же и для моей матери. Её экспедиция, должно быть, мало чем отличалась. Они высадились здесь, когда ей было всего двадцать три, лучшему ботанику, которого только могло предложить человечество. Интересно, смотрела ли она на это же ясное небо, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. Чувствовала ли она себя бесконечной, когда касалась этой травы.

Я иду медленно, понимая, что должна оставаться в пределах видимости лагеря. Но это всего на минутку. И кто бы мог меня винить, когда трава тянется за мной, приветствуя меня так же, как и ветерок? Она нежно меня целует. Прохладные бусинки росы капают с изогнутых травинок, смачивая мне пальцы.

Еще чуть-чуть дальше.

Мне нужна всего секунда.

Джонс, прием.

Солнце греет мне лицо.

Джонс.

Я открываю глаза, щурясь от света. Травы шуршат надо мной, словно шепчущий лес. Я лежу на спине посреди равнины и смотрю в небо.

Джонс, прием.

Кто-то говорит со мной, но голос звучит с помехами, приглушенно. Кому могло понадобиться отрывать меня от этого? От этого экстаза — лежать, плотно прижавшись спиной к живой земле. Я зарываюсь пальцами в почву и вздыхаю. От этого — моей кожи, касающейся грунта. От этой радости жизни, склоняющейся надо мной: травы ласкают мои руки и ноги, мои щеки, самозабвенно обвиваются вокруг меня, не скованные ни приличиями, ни физикой, ничем вообще.

Я томно вздыхаю. Закрываю глаза и начинаю разлагаться.

Это похоже на медленное приближение к оргазму, нарастающую тягучую боль, напряжение в самом нутре, осознание — надвигающееся блаженное удовольствие. Опарыши поднимаются из земли и пожирают меня. Моя плоть сгнивает, обнажая выбеленные солнцем кости. Грибы кучкуются в самых мягких местах, там, где плоть теплая и полна бактерий.

Да.

Мое тело растворяется в земле, дюйм за дюймом.

Джилл Джонс! Ответь!

Повышенный голос Бена прорезает туман полусна и окончательно меня будит. Я снова открываю глаза, и солнце безжалостно слепит меня. Я сажусь, закрывая лицо рукой от слишком яркого света. Нажимаю большим пальцем на кнопку рации.

— Что?

Господи, не пугай меня так.

— Извини. — Я бездумно провожу пальцем по травинке, и она обвивается вокруг меня, спускаясь до самого запястья. — Я уснула.

Уснула.

— Что-то вроде того. Странные сны.

Странные сны? Джонс... Что я, блять, говорил о том, чтобы не уходить в одиночку? Оставайся там, я иду к тебе.

— Нет, не беспокойся, я в порядке. — Я рассматриваю грязь под ногтями. О чем я только думала, решив вздремнуть посреди нигде? Я даже не помню, как легла. Если бы погода испортилась... но погода здесь не портится. Здесь не бывает внезапных бурь или внезапных наводнений. Никаких скрытных хищников. Только мягкие дни и свежие ночи, идеальные условия. Всегда.

Я в четверти клика от твоей позиции. Буду через секунду.

— Что еще, блять, за клик?

Это километр.

Я встаю, оборачиваюсь и вижу фигуру Бена, шагающего ко мне сквозь траву. Я машу ему рукой, но он не машет в ответ. Он же должен был уйти на север, расследовать ту аномалию. Какого черта он приперся сюда и мешает мне?

Он подходит с кислым выражением лица и неодобрительно окидывает меня взглядом.

— Ты заболела или типа того?

— Нет, а что? — Я опускаю взгляд, стряхивая крапинки грязи с куртки. — Я устала, отключилась на секунду. Разве ты не должен был проверять тот энергетический всплеск?

Он смотрит на меня странным взглядом.

— Я проверил. Несколько часов назад. Я вернулся в лагерь, а тебя там не было. Остальные тебя не видели.

Я смотрю на часы. Блять. Я проспала несколько часов. Бросаю взгляд на солнце, и... уже за полдень. А я думала, что все еще утро.

— Оу.

— Оу, — эхом отзывается Бен, явно недовольный. — Нельзя исчезать на несколько часов на чужой планете. Особенно в прямое нарушение приказа.

Его беспокойство разжигает во мне довольный, дерзкий огонек. Он мне не босс. По крайней мере, технически.

— Извините, сэр.

Он закрывает глаза на долгую секунду, словно его уже в край заебало это дерьмо.

— Не называй меня сэр.

— Как скажешь, папочка.

— И так тоже не называй.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы остановить этот бесстыдный флирт. Не знаю, почему мне прямо сейчас хочется понажимать на все его болевые точки. В конце концов, кто он такой, чтобы указывать мне, что делать? Только из-за того, что у него есть пушка. Я вызывающе смотрю ему в глаза.

— Мое местоположение все это время было у тебя.

Он делает шаг ко мне, сжав челюсти.

— Ты не отвечала на мои вызовы. Насколько я мог судить, ты могла быть мертва.

Я вспоминаю сон, это медленное погружение в свою могилу. Это было приятно. Красиво. Правильно.

— А что, если бы и так? — говорю я, глядя поверх его плеча на простирающуюся дальше равнину, на темное пятно леса и бледно-лиловые очертания гор за ним. — Я бы предпочла умереть здесь, чем на корабле.

— Ладно, жуть ходячая, мы возвращаемся в лагерь. — Он связывается с остальными по рации, сообщая, что я в безопасности и что мы идем обратно. Кладет твердую руку мне между лопаток, подталкивая вперед. — Пошли. Тебе нужно кое-что увидеть.

Я останавливаюсь. В его тоне есть что-то, похожее на нажатие на синяк.

— Ты нашел источник аномалии?

Он поворачивается ко мне.

— Да. Но это...

— Что это?

Он не смотрит мне в глаза. Затем вздыхает, кривя лицо, словно проигрывая борьбу с самим собой.

— На равнине к северу я нашел часть оборудования, оставленного экспедицией твоей матери.

Я моргаю, и вся моя бессмысленная дерзость улетучивается.

— Весь лагерь забит оборудованием, которое они оставили.

Он трет заднюю часть шеи, щурясь на небо.

— Это принадлежало твоей маме.

Камень падает мне в желудок.

— Оу.

— Ничего особенного, это рация. Но я подумал, что она должна быть у тебя. Она в лагере, если хочешь...

— Почему она была там? — спрашиваю я, как будто он вообще может это знать. Очевидно, моя мать ее уронила. В каком-то припадке. Или в панике. Убегая от чего-то. Или к чему-то. Причина могла быть любой, и ни одна из них не была приятной.

Наконец он снова ловит мой взгляд и смягчается.

— Слушай, Джонс, я даже гадать не берусь. И, честно говоря, мы никогда этого не узнаем. Но кое-что ставит меня в тупик.

Я киваю.

— То, как она могла излучать этот энергетический всплеск.

— В яблочко. Я ее еще не проверял, но это чудо, если батарея вообще работает.