— Кто-то звал? — Голос Бена раздается от входа в лабораторию.

Я сверлю Джулиана взглядом, раздраженная тем, как легко он может выбить меня из колеи.

— Бен, не мог бы ты помочь нам, эм, с центрифугой?

Джулиан наблюдает за мной с улыбкой. Иногда мне хочется врезать ему, да так, чтобы при этом не отбить себе костяшки.

Бен заходит внутрь широким шагом; его куртка расстегнута, большие пальцы зацеплены за карманы штанов-карго. Он окидывает взглядом картину.

— Вы ее сломаете, — говорит он.

— Да что ты понимаешь в эзотерическом лабораторном оборудовании? — спрашивает Джулиан.

— Ну, во-первых, я знаю, что центрифуга — это не эзотерика.

Джулиан издает нечто вроде впечатленного хмыканья. Я же таращусь на отвертку.

— Давайте, собрание команды в главной палатке, — говорит Бен. Он направляется к выходу, затем оборачивается, когда никто не реагирует. — Живо.

Мы втроем тащимся через лагерь; сумерки тем временем уже сгущаются в настоящий вечер. Над нами висит темно-синее одеяло ночи, усыпанное невероятным множеством звезд. Я никогда не привыкну к этому чистому воздуху, к его новизне. Неужели такой когда-то была Земля? Или это всё миф, выдуманная детская сказка, а вот это — настоящая планета? Настоящая красота?

Бен придерживает полог главной палатки, и мы ныряем в теплый свет. Дарси уже сидит за столом. Она улыбается, но ее обычная жизнерадостность куда-то испарилась. Я видела это десятки раз. Иногда она впадает во мрак собственных мыслей.

— Так, давайте по-быстрому, — говорит Бен, когда мы все рассаживаемся за столом. Он в режиме полного лидерства: руки на бедрах, брови сурово сдвинуты. — Никто не хочет слушать, как я распинаюсь о правилах, так что вот вам краткая суть.

Я чувствую на себе косой взгляд Джулиана и демонстративно его игнорирую.

— Технически, по лесу безопасно передвигаться, — продолжает Бен. — Но мне всё равно не нравится идея, чтобы кто-то покидал лагерь в одиночку. Вы должны выходить парами и докладывать обстановку каждый час, ровно в начале часа.

Мы все втроем издаем коллективный звук недоверия.

— Но нас всего трое, — протестует Дарси. — Значит, нам всегда придется выходить втроем.

— Ты душишь мой научный процесс и творческое самовыражение, — добавляет Джулиан.

Бен поднимает руку, призывая к тишине.

— На случай, если вы забыли, я существую. Буду рад присоединиться к любому из вас в поле, если вам понадобится напарник.

Я мысленно готовлюсь к унизительному комментарию от Джулиана или Дарси, но они оба слишком увлечены своими протестами, чтобы думать о том, как бы вогнать меня в краску.

— А у тебя вообще есть полномочия принимать такие решения? — спрашивает Дарси, и ее лицо напоминает маску. — Я думала, эта миссия была утверждена еще до старта. Так что, ты нашел в лесу что-то странное?

— Овраг? — предполагает Джулиан. — Зайчика?

Желвак на челюсти Бена дергается.

— У меня есть полномочия принимать такие решения. Буду рад указать вам на мелкий шрифт в ваших инструкциях к миссии. Послушайте, это только временно. Максимум на несколько дней, пока я не удостоверюсь, что в поле безопасно работать поодиночке.

Я держу рот на замке. Я уже давно усвоила, что нет смысла поднимать шум из-за того, что я не могу контролировать. Мне не нравится тон Бена или резкость его слов. Прямо сейчас он нам не друг и не член команды. Он наш босс. И он заставит соблюдать любые установленные им правила, если придется.

И я ненавижу то, что проявление властности со стороны Бена меня заводит.

Бурчание продолжается, но никто больше не спорит. Джулиан, вероятно, всё еще вымотан своей дневной пьянкой, а у Дарси, очевидно, снова эпизод. Я бы спросила ее, в порядке ли она, нужно ли ей что-нибудь, но я уже знаю, как она отреагирует: плохо.

— Ладно, — говорит Бен, хлопая в ладоши. — На этом всё, банда. Запомните: команды по двое!

— Да-да, — бормочет Дарси, вставая из-за стола и ускользая прочь.

— Как думаешь, она всё-таки приготовит ужин? — шипит Джулиан мне на ухо.

— Приготовлю, если ты будешь держать свою варежку закрытой, — бросает Дарси через плечо.

Джулиан победно вскидывает кулак.

Я вспоминаю об Эндрюс, глубоко в лесу, совершенно одной, и испытываю тихое облегчение.

В течение следующих трех дней мы втягиваемся в рутину. Мы просыпаемся, завтракаем, а затем отправляемся в дикую природу Планеты. Мы никогда не уходим далеко — в конце концов, мы можем передвигаться только со скоростью пешего шага. Но как только мы проведем оценку, со временем сюда прибудет больше людей, а затем еще больше, пока вся планета не будет нанесена на карту и не разделена на категории: «Пригодная для жизни», «Непригодная для жизни», «Прочее». Целых три дня мы тщательно избегаем темы моей мамы. Целых три дня Джулиан меня не бесит.

Кажется, будто красота Планеты делает нас мягче, успокаивает. Я обнаруживаю, что трудно злиться, погрузившись на километры в море травы, чувствуя почву под ногами и прижимая обе ладони к коре дерева. Трудно думать о рации моей матери, когда опускаешь босые ноги в ледяную талую воду ледника, ахая от этого ощущения, и визжишь, когда Дарси брызгается и убегает со смехом.

За эти три дня внутренний мрак Дарси рассеивается. Я вижу это по тому, как она улыбается траве, обвивающей ее пальцы. Я вижу это по тому, как она дышит, наблюдая за стаей птиц, направляющейся к далеким заснеженным вершинам.

Дни стоят славные, тихие. Мы смеемся, сидя в траве, которая настолько высока, что образует вокруг нас нечто вроде сферы, укрывая от солнца. Она дразнит меня насчет Бена. Я делаю вид, что смущена. Но здесь, под этим небом, в окружении всего живого, я не могу злиться. Это почти невозможно. Здесь всё слишком новое, лучезарное и настоящее.

Даже Джулиан и Бен, кажется, находят общий язык. Каждое утро они тренируются с пушкой, и каждое утро Бен отказывается позволить Джулиану брать ее с собой в поле. Они возвращаются из своих вылазок в лес, шутя и смеясь.

Мы с Беном не проводим много времени вместе, по крайней мере, наедине. Вероятно, он слышал мелкие комментарии остальных, видел, как Дарси бросает на меня понимающие улыбки, когда мы рядом. И его проще избегать, сосредотачиваясь на работе, на изучении растительных клеток под микроскопом. Проще просто притворяться, что я не чувствую острого, томящего укола желания прямо в груди каждый раз, когда он на меня смотрит.

Впрочем, это нормально. Планета — вот почему я здесь. Она — причина, по которой я изучала ботанику, по которой настаивала на этой миссии, по которой записалась в добровольцы. У нас может всё получиться. Это может быть то самое место. Возможно, думаю я, это спасение человечества.

Я не вспоминаю о матери, пока не оказываюсь на своей койке, закрыв глаза навстречу ночи. Я стараюсь не думать об Эндрюс или о том, что видела в глазах матери, когда она говорила о своей возлюбленной. Но Эндрюс всё равно приходит ко мне во снах. И в эти мучительные, невыносимые моменты, когда я свешиваюсь с края койки с рвотными позывами, а мои простыни насквозь пропитаны холодным потом, я задаюсь вопросом: а не это ли и есть настоящая реальность.

На нашу пятую ночь на Планете мы снова напиваемся.

Это своего рода еще один праздник — мы добрались так далеко, до произвольного количества дней, и почему бы нам не выпить за это? Дарси накрывает фантастический стол: запеченный кусок консервированного куриного продукта, выращенного в лаборатории, эссенция различных овощей, еще больше консервированного хлеба и даже нечто настолько близкое по текстуре и вкусу к картофельному пюре, что я на мгновение впадаю в ступор после первого же кусочка.

— Довольно неплохо для кучи странной старой еды, а? — говорит Дарси, поднимая свою чашку, вино в которой плещется опасно близко к краям.

— Это лучше, чем то, что я ел на Земле, — говорит Бен.