А когда прекратил — Агле стошнило прямо на плащ с горностаевыми хвостиками. Гнат ошеломленно отдернулся.

— Да она брюхатая! — вознзился ведьме в уши голос Гражины. То, о чем Агле и не догадывалась, арья Вакарас поняла на раз.

Гнат взревел. Его глаза сделались черными. Гнат не был знающим, но смоляная ненависть, полившись из них, затопила все человеческое, что в нем, может быть, было. Он толкнул Агле, ведьма упала. А претор стал бить ее сабатонами по ребрам и куда придется, шипя:

— Шлюха! Тварь! Тварь! Вздумала на меня чужого пащенка, ублюдка повесить?! Не выйдет!

Кровь потекла у Агле из носа и ушей, она скрутилась комочком, заслоняя руками живот, пробуя откатиться, защитить дитя... Дитя! Она понесла! От Юргена!..

А Гнат черной страшной горой продолжал ее безжалостно избивать. Как когда-то жену, Михалину.

— Стой! — спасла ведьму Гражина. Она хохотала, и это сбило Гната с толку. Заставило прислушаться.

— Она же своему графу законная жена. Тебе что до ее ублюдка?

Гнат еще раз пнул Агле под ребра и отступил, тяжело сопя.

— Верно. Магрет зови, пусть в узилище с.ку сведет. Видеть ее больше не хочу, брюхатую.

И сбросив плащ, повлекся по коридору. Агле подтянула плащ, завернулась, не в силах встать. Она тихонько подвывала от боли. Казалось, ни клочка на теле не осталось, что не болел бы. Маргрет, жена коменданта, пришла, держа сальную плошку. Небольно пнула ведьму в плечо:

— Вставай, разлеглась тут!

Подняла под локоть. Позволив на себя опереться.

— Ну что, належалась на перинах? Теперь на слегах в камере полежишь.

И чуть ли не силком потащила за собой.

Если Агле попадет в камеру, если она...

Ведьма собрала последние крохи власти и ударила. Грубая тетка замерла.

— Выведи меня наружу!

— Да, арья...

Звякнув на поясе ключами, Магрет повернула к выходу. Агле пошатваясь, держась за ребра, ковыляла следом.

— Куда?! — заорал охранник при дверях — тех самых, под укромный арочный мост.

— Наружу подышать.

— Не велено!

Магрет, повинуясь приказу Агле, обошла его, чтобы открыть дверь. Охранник оттолкнул ее. Тетка вернулась к двери. Они пихались какое-то время.

— Назад! — рычал монах. — Ты спятила, дура?!

— Подышать...

Тетка ударила его в подбородок кулаком. Тот ответил, свалив Магрет с ног. И уставился на Агле.

— Назад! Пошла!

В темноте было не видно ее синяков. И что одежда в беспорядке.

Свобода была так близко!

Монах схватил ведьму под локоть. Власть в ней была испита до донышка. В ушах звенело, голова кружилась. И тело выбрало само, жажда жизни и свободы перекинула Агле в лису помимо разума. Она напрыгнула на охранника, острыми зубками вцепившись в шею. Так не сделала бы ни одна лиса, кроме бешеной. Но Агле было все равно. Она грызла и рвала. Струя крови ударила в потолок, толстый монах осел неопрятной грудой и не шевелился. Вдали раздавались крики.

Она уже не успевала перекинуться и отомкнуть двери. Только бежать, все равно куда. Не на крики, не на свет, не на оружие... Тельце ударилось в стену, и та вдруг подалась, как мягкая перепонка, натянувшаяся от усилия. Качнув Агле туда-сюда, выкинула на свет.

Кубарем она скатилась к реке, к тому самому гроту, где закопала любовницу претора. И забилась внутрь задом, стараясь не дышать.

Она пролежала там, то теряя память, то приходя в сознание, аж до света. И еще весь долгий день. В городе что-то происходило. Что-то странное. Словно Састина жила все это время, задыхаясь, сжатая железным кольцом, и кольцо это делалось все теснее. А сейчас внезапно сгнило, заржавело, распалось.

Воняло дымом, где-то стреляли, где-то метался над крышами огонь. Люди бежали, люди орали, глухо трубили рога. Словно весь город раскачивался, рвался, менял обличье. Кто-то прошлепал по воде недалеко от лисы.

— Уж! Уж здесь! Истинный король здесь!

И она не могла понять, чего больше в этих криках: ужаса или восторга. Агле ужасно хотелось пить и есть. Во рту пересохло, точно она сжевала недозрелое, безумно кислое яблоко, и то высушило рот.

На подгибающихся лапах она сползла к воде и долго пила. Потом срыгивала и пила снова. И казалось, не сумеет напиться никогда. А когда отгорел закат, рискнула добраться до заброшенной мельницы на краю Старого города. Дорога отняла у нее всю ночь.

Одежда и еда были там, где Рошаль обещал их положить. Агле жадно, неопрятно ела, надеясь, что съеденное опять не полезет наружу. Осмотрела себя, прежде чем одеться. Тело было черным от синяков. А ребенок?

Она уселась под мельничным колесом, рыдая — от усталости, слабости, от всего пережитого. И от счастья, что спасена — тоже.

Но все равно ведьма не могла ощущать себя в безопасности, не убедившись, что чувства не обманывают ее. Что "Консата" в Састине действительно победила.

Содрав бинты с лица, расчесав и заплетя волосы, завернувшись в плащ с капюшоном и держа под рукою нож, Агле покинула убежище и стала спускаться, поминутно оглядываясь, в жилую часть города. Прохожие обходили женщину, едва мазнув взглядом. Люд попадался ей самый разный: кто шнырял украдкой, нес чужое под полой, кто улыбался широко и открыто.

Многие навязали на руки или прицепили к одежде ленты княжества Вакарас. Спустили с балкончиков знамена. И уже одно это говорило, что теперь в стольном городе можно свободно дышать.

Какова была победа на вкус? На вид? Цветами, кровью, хрустом песка на зубах? Горчила дымом? Агле не спрашивала себя. Сгорбившись, волочила ноги, по мосту, мимо Арикафедрального запертого собора с темными, местами выбитыми окнами. Мимо заколоченного древнего королевского дворца. К Ратуше, где разбитые случайным камнем из катапульты или ядром часы повесили стрелки. Но знамя Юргена полоскалось над ратушей на ветру.

Вход стражники заслонили копьями:

— Старая, ты куда?!

Ноги не держали. Агле присела под накренившимся фонарем. Пока не увидела проходящего по площади красавчика Андре Шенье. Он был умыт, выбрит, он сиял улыбкой. Ведьма потянулась к нему. Андре бросил ей монетку в подол, а потом всмотрелся. Присвистнул и облапил медведем. Заговорил, мешая марлезонскую речь со здешней, каркая, проглатывая слова, весь возбужденный и неверящий.

— Агле! Агле! Я уж думал... Мы думали! Рошаль на себе волосы рвет. Мы пришли, а тебя следа нет. Гнат сбежал, да и лешак с ним. Но тебя... никто о тебе не знал! Мы от Юргена уже не могли скрывать. Агле!

Притянув к широкой горячей груди, вглядывался в лицо. Она заплакала. Тихонько, как оголодавший котенок.

— Агле, что ты? — ахнул: — Кто тебя?

— Не спрашивай, — хрипло сказала она. — Проводи меня к повитухе. Пожалуйста.

1492 год, июль. Састина

Прежде Агле еще раз слазила в грот, где схоронила несчастную арью Наталью, и пересыпала долгеи в поясной кошель. Отделила, увязала в платочек одну, после две — заплатить повитухе. Выбралась задом, стараясь сдержать рвотные позывы — в ямине сильно смердело тленом. Где-то неподалеку лаяли псы. Ведьма передернула лопатками и оглянулась на прочного, как скала, хоть и гибкого Шенье. Он стоял вольно расставив ноги и терпеливо ждал, пока Агле умывалась в реке и приходила в себя.

Потом сунул ей в руки луковицу и хлеб, достав из сумки.

— Ешь.

Она грызла луковицу по дороге и рассуждала. Если не возрождать Катин Яр, оставить деньги — как раз хватит, чтобы ребятенка спокойно поднять. Ведьма вытерла глаза, слезящиеся то ли от лука, то ли по какой другой причине.

Улыбающийся Шенье, расспрашивая встречных теток, от каждой удостоился ответной улыбки. И им без труда указали дорогу к знахарке и повитухе. Домик ее, обсаженный ноготками и чернобровками, выглядел чисто и опрятно, и это показалось Агле добрым предзнаменованием.

Они вошли. Передав Агле повитухе на руки, Шенье остался на крыльце, белозубо скалясь, болтать с соседками.