И она пошла.

[1] Мисюрка — остроконечный шлем.

[2] Лавник — должностное лицо городского магистрата.

1492 год, июль. Састина

Агле хотела преклонить колена, но Юрген поднял ее, обхватив за плечи. Ей показалось, она ощущает через кожу его перчаток и ткань своего платья теплоту его рук. Его дыхание опаляло. Агле чувствовала его на своем лице. И еще мужской запах: мускусный, пряный, накрывал с головой.

Ее груди налились тяжестью, лоно сделалось влажным. Голова закружилась, а губы жадно приоткрылись — будто помнили тот, первый, поцелуй на острове Рушенец, предназначенный не Майке, а ей, Агле. И жаждали его повторить.

Зеленые глаза короля затуманились. Агле на миг показалось, он тоже вспомнил!

— Что я могу сделать для тебя?

От его глубокого голоса у ведьмы подкосились ноги. Но Юрген удержал. Агле казалась себе пушинкой одуванчика в его надежных руках.

Она откашлялась и облизала враз пересохшие губы. Прошептала:

— Стань восприемником для моего сына.

— Он от Шенье?

"Вот же Рошаль!" — с легкой горечью подумала она и быстро продолжила:

— Нет, не от него!

— Впрочем, это неважно, — сказал Юрген устало. — Я обещаю тебе, что все для него сделаю, чтобы вы ни в чем не нуждались, чтобы он вырос, — князь едва заметно дернул плечом, — хорошим человеком. Говори, если что-нибудь будет нужно: мне или Рошалю. А пока иди, — он кивком головы отправил Агле себе за спину, где на возвышении толпились уже осчастливленные просители.

Очередь понемногу двигалась. Сверху Агле были хорошо видны склоненные головы, осторожные медленные шажки людей, что боятся и все же надеются, что их дело разрешится. В конце очереди... Ведьма едва не протерла себе глаза. Стройный светловолосый мужчина опустил, чтобы спрятать, лицо, но по грязной плюхе на белых с золотым шитьем штанах ведьма безошибочно опознала Неля Береша. Майка висела у барона на руке, нарочно скукожившись, чтобы ее не выдал высокий рост.

Долговязая была одета в пышное платье, делавшее ее похожей на капусту: все девичье из муслина, кисеи и кружев поверх плотной атласной основы, с валиком вокруг бедер, чтобы сделать юбку пышной. Хорошо, что в соборе двери широкие, в иных поуже и застряла бы. До колен спускалась прозрачная вуаль, наброшенная на головное украшение-кораблик, похожее на молодик, положенный набок с торчащими кверху рожками. Агле сама всегда мечтала о таком, но мудроствовать не стала, закрутив пышные кучерявые волосы и вплетя в них цветы.

Очередь двигалась, и эта пара двигалась мелкими шажками вместе с очередью, ее замыкая.

Вот король отправил себе за спину очередного осчастливленного просителя, и перед ним никого, кроме Майки и Береша, не осталось.

Долговязая первой бухнулась на колени, потянув за собой красного, как свекла, барона, путаясь в тканях, низко опустила голову. Береш, тоже стоя на коленях, охрипшим, не своим, голосом проговорил:

— Окажи милость, найяснейший король. Дозволь нам принять священное таинство брака и стань мне дружкой.

Душный воздух в соборе точно морозно застыл. Сделался слышен каждый шорох, ерзанье одежды по скамьям, шумные вздохи, треск свечей в паникадилах, топтание стражи... Агле увидела — Рошаль поднимается с места. Сама она невольно подалась вперед.

Рука Юргена легла на "яблоко" висящего у пояса меча.

"Нет! Нет!"

Серый призрачный котейка прянул королю под ноги. Но еще до того Юрген шумно сглотнул, расслабил плечи и, глядя поверх голов Майки и Береша, уронил тяжкое, как смоляная капля, "дозволяю".

И, белый как простыня, широким шагом зашагал к выходу.

Агле метнулась следом. Выскочила через боковые двери, обежала собор. Князь точно растворился, исчез. Слуги, что держали его коня, недоуменно крутили головами. Металась стража.

Краем глаза ведьма увидела россыпь золотых искорок-мотыльков, обозначающих исчезающие ворота в Навь, и кинулась туда... под арку, наклоненное дерево.

И вдруг оказалась в Катином Яру. Под мягкими туфельками захрустело. Вообще одеяние Агле было неуместно здесь. Тяжелый плащ волокся, как поникшие крылья, цепляясь за вымахавшие в рост сорняки. Хотелось чихать от горького запаха полыни, от лезущих в нос пушинок крапивы и чертополоха.

Солнце спряталось за черную щетку леса. Закат дотлевал в небе последними угольками. Агле стояла на утоптанной площади у колодца, а вокруг мертво застыли скособоченные хатки без единого огонька. И воздух был застоявшийся, душный. Без обозначенной звуками жизни. Только в давно не кошеной траве яростно стрекотали кузнечики.

Ведьма вдруг удивилась, как же деревенька мала, и как ей самой здесь тесно, уже не по росту. Все такое низенькое, кривое... Ей захотелось сбежать, и тут Агле увидела Ужа. От конца до конца площади неподвижно вытянулось огромное узорчатое тело. Подбежав, ведьма наклонилась к его голове. Пасть Ужа приоткрылась, зубы клацнули. Но Агле бесстрашно опустилась рядом. Положила на колени и стала гладить его голову, шептала ласковое. Уж не приходил в себя.

Она скользнула глазами вдоль мощного тела и увидела слева, поверх старого шрама, отверстую рану. Агле дернулась оторвать подол от платья, перевязать. Но жесткий от росшиви алтабас не годился для повязки. Подолы нижних юбок не поддались ни рукам, ни зубам.

И тогда ведьма, рванув платье так, что полетели крючки и лопнула шнуровка, сбросила его с себя, как и остальное. Стянула тонкую льняную камизу. И расстелив по земле, стала подпихивать под раненого. Агле вспотела, ей не хватало воздуха, растрепавшиеся волосы липли к лицу и лезли в глаза, а к нагому телу липли, кусаясь, мошка и зудящие комары.

Но ведьма не замечала этого. Тяжко дыша, сопя, приподнимала тяжелое тело, подтягивала ткань. И наконец справилась, стянула рубашку узлом у Ужа на спине, остановив кровь.

Серенький котик вился вокруг, толкался под руки, точно на что-то намекая, но Агле было не до него. И заклинания не выходили из пересохшего горла.

Она наклонилась к колодцу, чтобы набрать воды, напоить Ужа и самой напиться, но из давно не чищенных глубин пахнуло гнилью. И тихий хохот раздался за спиной.

Агле сторожко обернулась. Перед ней была распахнутая дверь в их с дедом Романом хату, темную, как могила.

Ведьма вдруг пришла в ужас, а не сочит ли из тьмы дед, мощи, изглоданные мышами и муравьями. При жизни он никогда не вредил внучке, но... У нее подогнулись колени. И липкий пот полз по телу.

Тягуче, отвратительно заскрипел вдруг ставень. Он висел на одной петле. Хотя настали сумерки, Агле ясно видела и эту петлю, и чешуйки облезшей краски на дощечках ставни. И огромного филина с желтыми светящимися глазами, что качался на створке, вызывая этот тягучий скрип. Его железные когти впились в старое дерево, из-под них брызгали мелкие щепочки и труха.

— Пошел... прочь! Тебя нет!

Филин захохотал, заухал и сказал вполне членораздельно:

— Ну, попроси его уже наконец, чтобы вернул твою рубашку. И пусть ответит трижды: "Сперва выйди за меня!"

— Нет!

— Ну почему? — недоуменно спросила птица.

— Он кровью истечет! Я не для того его спасала в замке от химеры, ему отдаваясь, не для того Навьи врата его войску открывала. И сына зачала не для того. Любит он Майку — пусть будет с ней! А я от него дитя рожу. Мне больше не надо!

Котик снова толкнул Агле под колени. Она обернулась, хотя от острого чувства, что филин может напасть со спины, волоски дыбом вставали на затылке. Юрген сидел на земле — в человеческом облике, комкая подол ведьминой камизы, до того перетягивавшей ему грудь.

И зеленые пронзительные глаза, казалось, могли прожечь в Агле дыру. Он... все слышал.

— Проснись уже! Домой поехали спать! — ведьма всплыла на голос Рошаля. Оказалось, она до сих пор стоит на крыльце Архикафедрального собора, но уже наступила ночь. Дует прохладный ветер. И городские огни горят, выжимая слезы на глаза.