Способных к сопротивлению в приемной не осталось. Майка старалась смотреть вверх и дышать через раз. Кнехты взломали внутреннюю дверь. За нею было темно. Но Нель туда входить не стал. Шумно принюхался. Майка тоже. Из темноты тоненько тянуло чем-то между едкой брагой и смолой. И ощущалось безмолвное присутствие, как отголосок дыхания под сводами.

— Не стрелять, не высовываться. Прикрыть меня.

Барон пополз в темноту на коленях, ощупывая перед собой дорогу левой рукой, а правой сжимая меч. Добрался до окна и приоткрыл ставень, впуская в каземат сочащийся сквозь зелень свет...

— Там весь пол в какой-то слизи был, — недовольно пояснила Майка. — Он в ней изгваздался весь и руку о штаны тер, хотя та и была в перчатке. Нервное, видимо.

...Глаза приспособились. Стали видны перевернутый столик с инкрустацией перламутром, несколько сдвинутых кресел у погашенного очага и высокая кровать. На кровати лежал кто-то связанный и с заткнутым ртом. Больше никого.

— Я бы так сразу на помощь кинулась. А он не стал. И нам жестами не велел. Фу, гадость! Что впереди, что сзади, — высказалась Майка.

...Нель осмотрелся. Было в окружающем что-то неправильное. Странный запах стал еще резче. Барон распахнул ставень шире и забыв, что оттуда могут стрелять, высунулся, глубоко вдыхая воздух, пропитанный травой и сыростью.

— Имант, Александр, сюда! Осматриваем внимательно. Остальные — запереться в приемной и ждать.

Майка отступила вместе с остальными. Но сунула в дверную щель любопытный нос.

Человек на кровати был жив, но не шевелился. Может, принимал их за врагов?

Сквозь опутавшие его полосы ткани Майка вроде как разглядела край шерстяной юбки и сапоги, тоже практичные, но с неуловимым изяществом, отличающим их от мужских.

А вот Нель обнаружил другое. От кокона пленницы, пропущенные под простынями и в отверстия деревянной спинки, тянулись под кровать шнуры к мине, способной разнести четверть Твержи, если не половину.

«Дерни за веревочку!» — сплюнул барон.

— Внеси в комнату зажженную свечу, тоже рвануло бы! — аж подскакивала рядом с Агле Майка. — Тетка это тоже знала, потому и не двигалась. Или от смолы этой одурела. Так я и узнала, что такое «танарский огонь». А тетка глаза как откроет: «Покойник! Ты меня в Навь собрался увести?»

«Пока нет еще», — Нель отвечает. А у самого зубы скрежещут и лицо белое. Оказалось, тетка эта — жена коменданта. Она к пленникам спускаться любила. Плевала в них, обзывала по-всякому, а иногда и хуже еще. Она... она его... Не знаю, что она, но если бы не мина — я б ей глаза повыцарапала!

А они ее со всевозможными предосторожностями освободили и, пока мину снимали, Нель с ней еще вежливо так разговаривал! Спросил, как она оказалась в таком интересном положении. А Магрет, да, ее Магрет звали, мол, по доброте. Спасла сучку полюбовницу Гнатову от его же ласки. И лыбится так. Сбежал, говорит, претор, а она, комендантша, сутки там пролежала. Ловить уже поздно.

1492 год, июль. Састина. Замок Вакарас

— Все они теперь такие мягкие — хоть к ране прикладывай! — говорил Юрген не понижая голоса, так, чтобы его было слышно в приемной. — Я не я, корова не моя... Мы не хотели, мы за вас были, только этого не показывали. Фигу Гнату держали в кармане!..

— В воздухе переобулись! — так же громко фыркнул Рошаль.

Приемная была полна самого разного народу, от порученцев до тех, кого Агле видела на крысиной коронации в тверже. И не в кандалах! Над толпой висел душный запах пота и духов. А от родного голоса Юргена закружилась голова и подогнулись колени. Агле сползла по стене.

— Расступитесь! Расступитесь! — пронзительно заверещала Майка. — Не видите, человеку плохо!

И воспользовавшись общим замешательством, потащила ведьму к двери в кабинет. И только тут до Агле дошло. Она резко дернула головой, поворачиваясь к долговязой:

— Сутки? Магрет пролежала там сутки? Ты не ошиблась?! Или она?

— Я дура, что ли? Третьего июля мы в Састину вошли, сегодня четвертое.

Береш прав был, Переход подшутил и над ней. Целый день Агле потеряла. Да и не стал бы Гнат короноваться, зная, что войско мятежников уже в городе. Хотя по последним реляциям выходило, Уж появится в Састине разве что через год, и то при огромном его везении.

Стражники перегородили скрещенными копьями дорогу:

— Стоять! Вы куда?

— Я знаменосец барона Бере...

— Он там и он занят!

— Скажите Рошалю, Агле пришла.

Стражник кивнул и скрылся за дверью. А через минуту распахнул ее для ведьмы.

— Я знаю, где может быть Гнат, — сказала она с порога, глядя в обернувшиеся к ней лица.

Галич раздавал поспешные распоряжения, разогнав лизоблюдов в приемной. Ведьма, прислонившись к теплой саардамке, рассказывала и о тайной коронации Гната, и о своих последних часах в Тверже. Ее слегка колотило, но сон, который, казалось бы, должен был свалить Агле с ног, ушел, оставив за собой усталость и резь в глазах.

Она не сгущала, не старалась приукрасить, просто говорила. Зелень глаз Юргена была ей опорой. И в эти минуты, и потом, когда четыре конные алы [1] во главе с князем летели по тракту в замок Вакарас.

Они не успели.

Земля дышала — с присвистом, как тяжело больной человек. Она стонала и скрипела. Закат, залив небо кровью, как-то разом исчах. Лениво переступали в темноте по трупам вороны. Срывалась, когда ведьма подходила слишком близко, и снова опускались, сложив растрепанные крылья. По поверьям, они выклевывают глаза еще живым. Хотя при чем тут поверья? Еще пару раз ей властью пришлось отогнать пирующих волков.

Мертвецы, заколотые, застреленные, запытанные — издали походили на кучи тряпья или земли, изломанные и черные, куда темнее росных трав.

Подол Агле совсем уже промок, но она ходила между убитыми, опуская к земле распахнутые ладони, и вслушивалсь в то, что ей говорят. Чувствовала, как тянется к ладоням чернота. И мертвые встают за плечами. И всадники на призрачных конях, и пехотинцы. Гнилыми зубами проступала на окоеме разрушенная замковая стена...

Накануне утром ар Луций Сергий, претор и князь Гнатский, король всея Подлунья, привел к замку Вакарас свои войска.

Квадратный замок стоял на искусственном земляном острове, на каждом углу высились башни, сложенные на известковом растворе в традиционной для здешних мест «полосатой» кладке. На фундамент пошел дикий камень со старательно заполненными кусками кирпича и раствором щелями, кирпичом также облицевали круглые башни и доложили верхнюю часть стен.

К полуденной стене Вакараса примыкал дворец — над замковой стеной торчала его колючая кровля, выложенная черепицей, с медными позеленевшими флюгерами-аистами. Та же черепица покрывала шатровые крыши башен и скат над боевым ходом.

У подножия замка протянулся ров, сейчас почти сухой из-за летней жары.

Гнат косился на Гражину — не впадает ли в сантименты, не начнет ли просить сохранить родовое владение. Монахиня молчала.

К маленькому отряду, с которым претор ушел из Састины, присоединилось около двух тысяч пехоты, двести отборных латников на лошадях. С артиллерией было хуже. Два осадных орудия, годных для устройства «королевской» батареи, три недомерка — ворон распугивать да шум создавать — и одна самодельная пушка. Стрелять из такой было чревато. Взорвется — дурным знаком сразу назовут. А дурных знаков сейчас нельзя было получать. Никак.

Хорошо, что Вакарас строили еще во времена оны, когда ядра метали исключительно катапультами и требушетами. Замок ни разу не был взят.

Не был разрушен — не отстраивался заново. А улучшить такую махину слишком дорого, все откладывали на потом… И после наглой смерти князя Ольгерда княгиня Дребуле в замке не жила. И наследник бывал только наездами.

Могучий земляной вал, который начали, было, насыпать в сорока саженях от замка, чтобы уберечь стены от прямого удара вражеской артиллерии, вал высотой в пять саженей и длиной в полверсты, до сих пор не был завершен. Опорную стену не достроили, и земляное укрепление оплыло и атаке не препятствовало. Даже наоборот. Вал послужил платформой для осадных орудий.