— Больше сказки рассказывай, — буркнула Майка. — Пошел за остальным!
Мальчишка ускакал.
— Тут нет двери потайной? Или голосника? — спросила Агле, разбирая сумку.
— Чего-о? А... дырки в стене или вмурованного кувшина — чтоб из других комнат разговоры слушать? — Майка сунула в травы нос и чихнула, как котенок. — У папы спросить надо. Да врет Никол все! Впечатлить хочет. Остался бы он тут один на один с привидением... Как же! А это мыло.
Майка с гордостью поднесла к носу подружки зеленоватое месиво в круглой золотой коробке.
— Ну, хорошо, на руки слей.
Агле ополоснула с мылом ладони и вытерла о платье.
— Теперь так. В этих вот котелках будут настои. Счас кипятком зальем и забудем. А за отварами следить надо.
Она измерила свечку пальцами, обвязала суровой ниткой посередине:
— Как досюда догорит — снимай с огня.
— А по часам это сколько? — Майка потянула из-за ворота золотое, усыпанное каменьями яичко на цепочке.
Ведьма облизнулась. Заглянула под крышечку, любуясь стрелками и рубинами вдоль часового круга. Так и хотелось сунуть часы за пазуху и сбежать. Это ж какое богатство!
— Отец подарил? По этим не понимаю, мелкие больно.
Вернула часики княжне.
— Следи за котелками.
И принялась зажигать свечи.
[1] Жуковинье, жуковина — старинное название камня в кольце или перстня вообще.
Глава 7
1492 год, июнь. Замок Ауле
Юргену за это время стало как будто легче. Дышал он ровнее, но в сознание не приходил. Агле подумала, оно и к лучшему. Рассекла рану глубже и промыла настоем крапивы и серпорезника.
— Аглюшка! Кипит! Снимать уже?
— Сама смотри, — ведьма послюнила кончик нитки и сунула в игольное ушко. Поводила иглой над пламенем. Тронула подушечкой пальца, остыла ли. И воткнула в живую плоть.
— ..Три девицы
под дубом сидели,
Шелка вышивали,
кровь унимали... — вели речитатив голоса, подсказывая ведьме наговор.
Стежок. Узел. Стежок. Вот бы князь глаза открыл. Нет. После.
— Сняла котелки? Пот ему вытри.
Майка подскочила. Ведьма успела пожалеть о своей просьбе, но не прогонять же долговязую теперь.
— Ты… — она уставилась на красную полосу иглы, — его любишь?
Слова вырвались сами собой. Майка уронила полотенце:
— Ой… Я не знаю. А надо?
Она села у князя в головах. Задумчиво потеребила кончик косы, по привычке сунула в рот.
— Я… он… Я всегда мечтала о таком отце! — выпалила она. — Чтобы понимал, и слезы вытер, и подарки дарил. Нель — тут другое. Когда внутри горячо. И ноги подгибаются.
— А Вит… граф Ауле?
Майка пожала плечами:
— Я же говорила уже. Он меня любит, по-своему. Только не знает, что со мной делать. Вот как фарфоровую куклу: на полочку ставят, метелочкой обметают, а поиграть — нельзя.
Агле завернула иглу с остатками нитки в тряпицу, затолкала в короб с травами.
— Сейчас медом смажем, чтоб не гноилось, — потянулась за горшочком. — И чередой с малиной и шалфеем станем поить.
Она прикоснулась ко лбу Юргена губами:
— Вроде не так горит.
Майка фыркнула:
— Пф-ф!.. Я думала — ты ведьма! Руками поводишь вот так, — она словно разгладила что-то ладонями, — и даже шрама не оста...
Хмыканье вновь раздалось из пустого угла. Княжна, пискнув, скатилась с кровати. Нырнула в балдахин — и расчихалась. Половина свечей погасла, задутая сквозняком. И показалась тень.
Все-таки призрак. Химера, шепнули голоса из гримуара. Худшее, что можно себе представить.
Значит, Юрген очень силен, если до сих пор жив.
Клубок сляпанных воедино прозрачных тел дергался и дрожал. Высовывались то рука с летящими в стороны янтарями, то текучие вороные волосы, тут же переходящие в косы-баранки, скрученные на висках и куда более светлые, чем прежде. И зло сверкали на Агле четыре глаза.
Та припомнила науку деда.
— Убирайся! Я тебя не боюсь!
— А его? — крутящийся призрак выплюнул одну из фигур. И та тонким пальцем указала на князя. — Я ведь тоже ему верила. А у магистра ни совести, ни чести — только Бог, Бог, Бог!..
Незнакомка закрыла лицо руками, по полированным ногтям бежали отражения свечного огня. Подол колыхнулся, и под туфельками странной гостьи показались письма — распечатанные, надорванные, кое-где забрызганные бурым.
Майка отважно и глупо схватила одно:
— Сейчас…
В маленьком городишке
Зреют алые вишни…
В маленьком городишке
Странное происходит:
Любят, как ненавидят,
Любят, как перед…
Тут… размазалось… Это... кровь?!
И вознамерилась бросить.
Призрак вырвал у нее письмо.
— Даже если он не знал! И убили меня не по его приказу… Все равно он мой!
Второй призрак возник рядом с первым, высокая статная женщина в узком платье с длинными рукавами и головным убором-«корабликом».
— Не смей! Кричать! На мою дочь!
Майка заорала, загородившись руками. Кольцо, подаренное Юргеном, метнуло лиловый зайчик, осветив черное пятно с обугленными краями на груди одной и такое же черное с запекшейся кровью на животе второй — и призраки сгинули. Испарились. Исчезли.
Майка с Агле обнялись, все еще дрожа и клацая зубами. За окном рокотал отдаляющийся гром.
— Ты вот что, — откашлялась ведьма. — Ты, пожалуй, иди. Я сама тут побуду. Я тебя на рассвете разбужу.
— А тебе одной страшно не будет? — Майка вскочила. Ее зрачки влажно сверкали в полутьме. Похоже, долговязая была ужасно рада, что ее отсылают.
— Не будет, — Агле вздохнула. — Я в лесу одна — и не боюсь. А тут же целый замок, люди вокруг...
Княжна фыркнула:
— Люди! Мы в своем конце, они в своем. Одуреть можно, пока дозовешься. Ну, я пойду?
Ведьма склонилась над отварами, помешивая. Разворошила под котелками угольки. Всей спиной показывая, насколько занята и не склонна к разговорам.
Хлопнули двери.
Агле подскочила и набросила засов.
— И я не одна!
Не одна...
Голоса из дедова гримуара зашептали, засуетились, подсказывая, что следует сделать, чтобы химера не вернулась.
Агле встала у приоткрытого окна.
Гром уже не просто ворчал в тучах, как сытый кот, он рокотал во всю мощь. Ливень шлепал по мостовой внутреннего двора, ревел в водостоках. Где-то далеко за сторожевой башней-маяком, почему-то прозванной Ужиной, колотилось в утес штормовое пенистое море. Заставляло и маяк, и замок Ауле содрогаться до основания.
В далеком городке сейчас горожане проверяли запоры на дверях и окнах с частым переплетом, осеняя себя знаком "тау", подкладывали под длинные щели кто особые подушечки, кто свернутую мешковину... Ворочались в выстывших постелях, слушая, как грохочет прямо над крышами гром, глядя, как молнии раскалывают небо, целясь в железные церковные и замковые шпили.
Агле ступила вперед на шажок, поджала свободную ногу. Лицо приняло на себя влажный шлепок дождя. Ведьма потянула рубаху сперва с левого плеча, после с правого. У нее не было нижней сорочки, и груди сразу клюнули сосками разодранную молнией темноту.
Обычно ведьма не ходила на деревенские плясы, дичилась. А тут — тело двигалось само.
Рубаха сползла, спутав стан. Агле содрала ее и отбросила. Бесшумно переступая босыми ступнями, вернулась к постели. Вскарабкалась, уселась на край и стала тереть одну ногу о другую, чтобы согрелись.
Оттянула в изножье и медленно складывала одеяло, боясь и жаждая того, что сейчас предстоит.
Князь спал. Его тело все еще было слишком горячим. Агле хотела, было, слезть, чтобы дать ему сбивающий жар настой, но голоса вцепились псами, требуя не медлить больше.
Агле уселась на Юргена верхом, раскинув юбки и стараясь не тревожить его рану. В обычных условиях все могло бы закончиться для раненого скверно, но голоса в голове твердили, что ведьма все делает правильно. Подсказывали, когда она была не уверена.
