Повитуха стояла спиной к печке, над которой, пряно пахнув, сушились травы. Сложила на груди морщинистые руки с потрескавшимися желтыми ногтями и внимательно смотрела на Агле. После, уложив ее на лавку, копалась в пещере между ее раздвинутыми ногами, бранясь и покрикивая, если ведьма неловко шевелилась или пробовала сдвинуть колени.
Засопела. Бросила женщине:
— Юбки опусти.
И стала мыть руки в тазу, капли воды звенели и стучали о деревянные стенки.
— Ну, вроде есть дите. Глубоко нащупала. А чего, извести хочешь при таком муже-красавце?
— Он не муж...
— А-а... — протянула повитуха, хмурясь. — Зашарила на полках среди полотняных мешочков. — Травки у меня есть, в бане еще попаришься...
— Нет!!! — выкрикнула Агле, брызжа слезами из глаз.
Андре вбежал, убедился, что ведьму не убивают, и уставился сердитыми блестящими глазами на старую тетку.
— Так чего приперлась тогда? — хмыкнула та. — Рожать еще рано.
— Убедиться, что он... он...
Агле зарыдала, размазывая слезы по щекам. Жалко дрожал подбородок. Колени подогнулись, она шлепнулась на ближайшую табуретку и раскачивалась, подвывая, спрятав под себя ладони.
— Он тебя что, бьет? — повитуха, вытирая ей лицо передником, покосилась на Шенье. — Живой ребенок, не делся никуда, сам с фасолинку, а вцепился крепко. Если что какое — так живот схватит, кровить станет, а этого ничего нет. Мутит, тошнит по утрам, девонька? От этого тоже травки есть. Крапиву запарь на молоке...
— Я знаю... — Агле протянула тетке долгею.
— Да мне сдачу с таких денег откуда взять?! — цепко сверкнули глаза из-под бровей.
— Не надо сдачи. Просто забудь, что я вообще к тебе приходила.
Оставив золотой на табуретке, горбясь, Агле вышла.
Во дворе Шенье наклонился, сорвал цветок и приколол к ее рубашке. Агле глянула на красавца снизу вверх. Марлезонец крепко, хотя и бережно, обхватил ее плечи:
— Мы сейчас пойдем и обвенчаемся.
— Что?
— И не спорь. Юрген мне в этом походе смерть напророчил. Он редко ошибается. Так хорошее тебе и ему, — Шенье погладил живот Агле, — напоследок сделаю.
Усмехнулся:
— А то если будешь так долгеи швырять — разоришься ведь. Не вскидывайся.
Надавил на плечо.
— У меня дома кое-какое имущество есть. И здесь майном не обижен. Рошаль сделает все, чтобы овдовев, ты эти деньги получила. Я распоряжение дам. Не для себя — для него.
Ведьму трясло. Она подняла на Андре налитые слезами глаза, плохо видя и его, и все вокруг. Видение ударило под дых, как и всегда.
...Яркая искра сверкнула под углом двери, белокурый Береш потянулся туда. Но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на комтура, взмахнув кордом, пролетел между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице. Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Нель метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом...
И на кривой не объедешь! Или все-таки можно? Ведь это еще не сбылось.
— Пошли, душа моя, — Шенье сказал это совсем иначе, чем когда-то Береш, и повел Агле под локоть, выцепив взглядом остроконечную высокую крышу храма между низенькими постройками.
Ведьма удержала его за руку:
— Только если ты поклянешься. Не быть со мной, как с женщиной.
Он взглянул на Агле сверху вниз, со странным выражением — жалости и сочувствия — в глазах и покрутил головой:
— Нет. Только как с сестрой.
В убогой лавчонке при храме Андре купил обручальные браслеты. Усадил Агле на скамью и пошел договариваться со священником.
Какое-то время они спорили, повышая голос, потом успокоились. Шенье подошел, крепко взяв за локоть, провел ведьму к алтарю. Из притвора выскочил мальчишка в блестящих одежках, подтащил табурет и, опасно раскачиваясь на нем, держал над женихом с невестой два венца. Сопел, высунув от усердия язык. Священник скороговоркой проговаривал положенные слова, задавал вопросы. Все для Агле было, как в дыму. В слезах. Не опирайся она на Шенье — упала бы. Наконец они обменялись браслетами и под мрачным взглядом Единственного пошли к выхожу.
— Что-нибудь еще? — наклонился марлезонец к ней.
— Если ты!.. Если ты... — Агле содрала браслет, как ядовитую лиану, замахнулась бросить, но только спрятала в поясную сумку к деньгам. — Поклянись! Вот прямо сейчас! Что никто никогда не узнает об этом. Особенно Юрген.
Шенье поднял раскрытую ладонь:
— Клянусь! Узнает только Рошаль. А он стряпчий, им положено уметь держать язык за зубами.
Ведьма шла, ухватившись за локоть Андре и надеялась только, что это безумие наконец-то кончится. Но в Ратуше на нее налетела восторженная Майка. "Счастливый жених" как-то стремительно потерялся, а долговязая поволокла подружку в темный уголок, за развалы брошенной кое-как тяжелой мебели. Расстелила на пол плащ. Плюхнулась сама и ведьму за руку потянула.
— Он... Он был... мы с ним были! Ну, как муж и жена!.. — девица вопила, почти не сдерживая голос. Или Агле так казалась. Она покрутила пальцем в звенящем ухе.
— Ты чего такая смурная? — прицепилась долговязая. Ткнула в огромный синяк у Агле на груди: — Тебя что, побили?!
— Упала, — хрипло отговорилась та.
— Ой, ты где была? Ты же все самое интересное пропустила! — опять заверещала Майка. От нее воняло вяленой колбасой. Ведьма сглотнула слюну. — Ты с раненными застряла, да? А мы в первых рядах. Неля Юрген... князь Вакарас послал с поручением, а я за ним. Думала, меня лошадь сбросит! Ой, волнительно как... — она притиснула руки к вздымающейся груди.
Агле и не хотела бы смотреть, да смотрела в Майкиной голове, как утром накануне барон Нель Береш скачет к городской стене.
Но до этого был погреб сожженного трактира на полдороги между лагерем повстанцев и Састиной. И Майка вешалась на барона, ревя в три ручья.
— Тебя там убьют! Я тебя не пущу, слышишь?
Долговязая изо всех сил саданула ему в грудь кулачками. Глухо зазвенела под жупоном кираса. Нель поймал руки девчонки за запястья, чтобы не поранилась, а рот заткнул поцелуем. И покосился в сторону.
В погребе стояла утробная тишина. Такая глухая, что закладывало уши. Сквозь узкий продух светил солнечный луч, в нем плясали пылинки. И вместе с лучом точился, перебивая аромат вяленых колбас и вина, запах гари. Даже отсюда, из руин придорожного трактира в паре верст от столицы видно было, как горит Састина. Небо над ней наливалось нехорошей рыжей кровью, пластало ветром дымы.
— Ты мне что обещала?!.. — оторвавшись от Майкиных губ, прошипел белобрысый Нель. — А то иди, князю Юргену признайся, кто ты есть. И проси позволения меня всю войну под юбкой держать.
Майка всхлипнула и присела за большой бочкой в углу, закрывая лицо ладонями. Ар Береш залез следом. Стал гладить ей опущенные плечи.
— Дуреха моя рыжая... Назад езжай.
Легонько подтолкнул долговязую пониже спины.
Та смотрела с высоты седла, как Береш скачет по голому полю к Золотым Воротам и по привычке все ищет слева взглядом маленького оруженосца на мохноногой кобылке. И, верно, злится, что не находит, и облегченно вздыхает, что его нет...
И галопом погналась за Нелем.
Двухъярусные ворота с аркой, прикрытой бревенчатым подъемным мостом, росли, закрывая небо. В обе стороны от ворот крыльями расходились сложенные из дикого камня стены, пуще цемянки притертые собственной тяжестью. Поверху шло деревянное с двухскатной крышей забороло.
Было в стенах четыре уровня огневого боя. А сколько мушкетов и самострелов целилось сейчас в подъезжающих из бойниц, и думать не хотелось. И все сильнее примешивалась к запаху гари вонь нечистот и гнилой воды из широкого, давно не чищеного рва.
Над воротами на выдвинутой вперед деревянной балке в трех человеческих ростах над землей болтался висельник. Сверху его полили смолой — чтобы подольше не гнил и вороны не клевали. Но из-под черных потеков трепались развеваемые ветром, не потерявшие ярких цветов одежды кнехта с многочисленными разрезами.
