Эркель точно измывался над ней, мстил за то, что спрямила к нему дорогу. Тянулся анфиладами и коридорами, змеился лестницами, пыхал из нор-каминов горечью горящих дров. Ведьма шла наугад, топча мягкими сапожками то связки тростника, брошенные на пол, то дорогие черно-зеленые менские ковры. Пока не услыхала вдруг голос князя Юргена.

— Ой, дура-ак...

— Да что такое? — звучно отозвался Шенье. Если о Либавце — то плюнь, — убежденно сказал марлезонец. — Плюнь и разотри. У него шкура толстая. И если его от гнева удар не хватит — переживет. Разве что на седло придется подушку подкладывать…

Они ушли в сопровождении охраны уже довольно далеко по коридору, но эхо, отталкиваясь от стен, доносило каждое слово так, будто говорили у Агле над ухом.

Она сперва отпрянула в одну из ниш, после двинулась вслед за ними. Призрачный котейка крутился под ногами, обходил, заплетая несуществующим узором, и ведьма вдруг поняла, что окружена густым туманным облаком: черным, как озерная вода.

Сквозь нее можно было видеть и слышать. Но самой Агле не было видно никому.

Князь Вакарас, злобно толкнув висящий у пояса корд, широко шагал по коридору. Шенье шел вровень с князем. Впереди и сзади топала охрана.

— Куда Нель пропал?

Андре ухмыльнулся:

— Я сегодня побуду за него.

Они остановились у двери в опочивальню, от Агле в десятке шагов. Охрана вошла внутрь, чтобы осмотреть углы, приподнять гобелены, ища потайные входы, куда могли бы проникнуть возможные убийцы.

Ведьма не просто слышала, что происходит. Стена для нее стала прозрачной и текучей, как вода. Иногда морщила — но все прекрасно было видно.

Андре вошел следом за стражей, заглянул под кровать, сунул горбатый нос в камин и напоследок взглянул в узкое зарешеченное окно.

— Стража по стенам ходит? — спросил Юрген.

— А то ж! Как часы.

Отправил охранников, наложил засовы на двери. Раздул огонь в очаге. Отстегнул Юргену пояс с мечом, помог снять броню. Дождался, пока принесут горячей воды. Налил в таз и подвинул магистру под ноги. Взглянул снизу вверх, преклонив колена, набросив на голову длинное полотенце:

— Ну что, сойду за Славящую Аль Керим?

— От дурень! — беззлобно выругался князь.

— И не думал, — Шенье ладонью подпер острый подбородок. — Омой она тебе ноги, да вытри волосами, да все остальное… — тебе бы легче стало. Может, эту ведьму к тебе позвать?

Сердце Агле словно подпрыгнуло к горлу и там застряло. Ей стало нечем дышать. Скажи Юрген хоть слово, хоть пальцем помани...

— Я... мы и так ей многим обязаны. Не хочу делать этот долг еще больше.

— Она влюблена в тебя.

— А я нет. Просто...

— Жалеешь? — Андре слил Юргену на руки. Выплеснул воду в камин. Посмотрел, как зашипели, подернулись сизым угли. Разворошил их кочергой. — От этого до любви один шаг.

Князь сощурился:

— Знаток.

— Но когда завтра придется открывать эти Навьи ворота — ты же снова обратишься к ней?

— Нет нужды.

Юрген открыл магистерский медальон и вытряс на ладонь спираль, теперь не золотую, а словно присыпанную пеплом. Подкинул и снова спрятал.

— Теперь придется своим ходом. Благо, и не далеко уже. Вот что плохо, — он поскреб висок. — Агенты из Састины каждый свое несут. Кто вообще откликается. А при преторе Гнате ока у меня нет. Придется вслепую идти.

Князь встряхнул плечами. Помолчал немного. Стиснул правую руку в кулак:

— И нет, Андре. Я не жалею, что приказал высечь Либавца. Беда в том, что наши удельные князьки... да и не только они! Каждый тянет на себя одеяло. Каждый хочет что-то получить: от славы до денег. Или там что еще. А если мы станем проигрывать... О! Что тогда начнется... Скандалы, истерики, обвинения... И каждый будет думать не о том, как защитить Подлунье! И не в себе искать виноватого.

Юрген скрипнул зубами.

Шенье достал из корзины на скамье вино в оплетенной темной бутыли, пару кубков и булку. Наплескал всклень. Преломил булку и вгрызся в свою половину белыми мелкими зубами:

— Налетай! По мне, так ты ад какой-то рисуешь.

— Не рисую, — Юрген осторожно приподнял кубок. — По мне, его вообще нет. Кроме того, что в нас. У каждого... свой.

Агле смутно понимала, что такое ад. Вроде бы, это такое место, где нет Единственного. И несчастные души обречены бродить там бесконечно, сталкиваясь в темноте и не находя выхода.

А князь говорит, что его нет! И при этом...

— И мы несем его в себе. Янку, которого мой отец велел повесить на березе только за то, что простолюдин не ровня княжичу и не должен с тем дружить. Ливию, что застрелил пулей в сердце пьяный кнехт.

Ведьма вдруг спросила себя, в чем ее ад? И просто ответила: в том, что Юрген ее не любит.

— И мы живем в этом аду, как он живет в нас. И в раю тоже. Потому что есть мудрые книги Рошаля и наша дружба, потому что... — его зеленые глаза, казалось, смотрели прямо на Агле. И нежность, плескавшая в них, накрывала ее с головой.

— Мудрых книг не обещаю, — хмыкнул Шенье. — Зато новые стихи есть.

— Твои?

— И Либавского Лебедя.

Андре вытянул из-за пазухи томик в синей с серебром обложке:

— Запрещенного в Ренкорре. А у вас, в Подлунье, тем более. Значит, хорошие стихи. Надо брать.

Агле присела у стены, внимательно слушая. Выговор Андре со взрывным "р" казался ей странным, но стихи... они были, как песня. И уносили куда-то, где не было старого замка с промозглым холодом и Юрген... ее любил.

...Ведь это странно — идти за Звездой,

Мертвой, но шлющей свет,

Но я иду на ее огонь,

Я все еще... иду на огонь...

— Хватит! — Юрген сжал магистерский медальон. — Всю жизнь… всю жизнь я иду за Звездой и не знаю, что важнее — вы или Звезда впереди. Я иду, а вы остаетесь на обочинах. У меня уже такая яма в душе… Андре! Ты когда-нибудь думал, отчего меня сделали магистром?

Марлезонец отложил всплеснувшую страницами книжицу. Почесал темя. Хмыкнул:

— Думаю, у капитула были поводы тебя назначить. Ты решителен и достаточно молод.

— Дальше.

— Хм, дальше… дальше ты прошел испытания и не умер. Читаешь книги через переплет и двигаешь кубки взглядом, — попытался отшутиться он. — Еще тебя выделил Переход Яна Норры, который никогда не ошибается, и пришлось впору магистерское кольцо.

— Было великовато.

Князь хлебнул вина. Сморщился, будто в кубке был уксус. Поставил кубок на одеяло.

— Они могли найти лучше, благороднее и отважней. Но капитулу было нужно не это! Орден дряхлел. Ему нужна была свежая кровь. Наша — варварская, дикая, горячая кровь, солонющая, как море под Серрадой. Когда в петлю, в омут головой, мечи в мечи, загнать коня… Гербельцы взвесят, саардамцы сосчитают… «Мене, текел, фарес» — это кто угодно, только не мы. Этого и ждали от меня, от Витольда, от Неля, в конце концов!.. Этого буйства, варварства, не умеющего высчитывать, подличать и останавливаться на полдороге.

Андре опустил ему руку на плечо:

— Тогда тем более Орден — это мы. И все зависит от того, что мы сделаем и как мы сделаем, и не больше. Но и не меньше.

Дерзко тряхнул головой. Тылом ладони обтер усы и полные губы. Наконец отстегнул свой изогнутый меч, устроил под рукой. Глубоко вздохнул.

— Ты все правильно сделал с Либавцем. Если б не эти ублюдки удельные, — мы бы еще под Катангом не проиграли в 748, и Монфокон не стер бы с лица земли замок Монсальват, и свет веры мы бы несли широко и открыто, а не в потайном фонаре. Ненавижу я их, срань Господня.

Сжал кубок в жестких ладонях, оставляя вмятины на олове.

— На ковре его секли и не при подчиненных. Все по вашему кодексу. Это не позор — наказание.

Юрген сверкнул глазами:

— Ну да. Андре, ты не пойдешь под Састину.

— Почему?! — вскинулся тот.

— Потому что я видел, как тебя там убьют.

Марлезонец нерешительно хмыкнул. Запустил кубком в угол. Ведьма дернулась, словно комтур целился в нее. Хотя не от того. Уж тоже нес проклятие знающих — видеть, кого завтра рядом не станет. А когда война — это еще страшнее.