Стыд наполняет меня, и я роняю ложку в котелок.

Я съел почти всю ее еду.

Взгляд, брошенный на нее, напоминает мне, кто она. И кем она будет для меня. Стыд сгорает дотла, легко сменяясь яростью.

— Тебе нужно поесть, — хрипло говорю я.

— Тебе нужно больше, чем мне, — просто говорит Кири, сплетая пальцы на коленях. — К тому же, я потеряла аппетит в канализации.

Я мычу, затем качаю головой. Не важно, нужно ли мне больше. Я не буду это есть. Я не поддамся на ее манипуляции. Вся ее доброта — притворство.

Ложь, как ее и учили последовательницы ее богини.

Я быстро встаю.

— Мыло? — Мысль о том, чтобы вымыться и поспать лежа, с полным желудком, почти больше, чем я могу вынести.

Она роется в кожаном мешке, снег ложится на ее длинные светло-каштановые ресницы и волосы. Снежинки выделяются, как бриллианты, на кроваво-красной косе.

— Держи, — говорит она. Ее теплые пальцы касаются моих, и обостренное ощущение ее силы, ее физического тела пронизывает меня, как сирена.

Мое тело напрягается, сразу настороженное. Прошли… годы с тех пор, как я в последний раз был с женщиной, десять лет с тех пор, как я мог делать больше, чем удовлетворять себя в редкие минуты, когда был без наручников в камере.

Мои пальцы смыкаются вокруг завернутого в вощеную бумагу и перевязанного бечевкой куска мыла, и я отрываю руку от ее.

Лучше не думать ни о чем, кроме неизбежного исхода клятвы, которую мы дали друг другу.

Глава 7

КИРИ

Богиня, он такой мудак.

И все равно мне его жаль. В смысле, я не должна его жалеть, потому что он явно заслужил свое заключение после того, что сделал, — но меня часто наказывали за излишнее сочувствие к последовательницам Солы.

Я тру пустой котелок снегом, пока пальцы не становятся красными и ободранными, а посуда не начинает блестеть в свете костра, металл отражает мое лицо.

Это уже не лицо рыжеволосой девчонки, залитой слезами, когда наставницы Солы по очереди пороли меня за то, что я спрятала котенка в своей койке, кормила его объедками.

Эмпатию и доброту выбили из меня, из всех подкидышей Солы.

По крайней мере, должны были.

Грибок фыркает с другого конца поляны, укрывшись под заснеженными ветвями.

Я достаю из-под плаща еще полморковки. Надо было положить ее в похлебку, но, видимо, я слишком мягкосердечна, даже сейчас. Снег хрустит под сапогами, когда я иду к мулу и протягиваю морковку. Дыхание Грибка восхитительно теплое на моей ладони, его нос мягкий и нежный, когда он задумчиво хрустит оранжевым овощем.

Он тычется носом мне в плечо, и я чешу его за длинными мягкими ушами — именно так он научил меня делать это два года назад, когда я освободила его от фермера, который, как я видела, избивал его за то, что тот не тянул слишком тяжелую телегу.

Что бы обо мне подумали Сестры Солы сейчас?

Мул, которого я обожаю, ест мою еду. Смертельное проклятие нависло надо мной. А лучше всего — рыцарь смерти, убийца моих так называемых сестер, теперь мой единственный шанс на выживание?

Спина ноет от воспоминаний об их заботе.

Я стискиваю зубы, и любое мимолетное облегчение, которое я нашла в теплой нежности Грибка, улетучивается.

— Спокойной ночи, хороший мальчик, — говорю я ему, почесав грязно-белую звездочку на его лбу и чмокнув его бархатистый нос.

Вздыхая, я бреду по снегу, который теперь валит по-настоящему зло, засыпаю костер и хватаю пару саквояжей с краденым добром, которые припрятала здесь, прежде чем отправиться в Коттлсайд освобождать Меча.

Меча, который ушел в лес без единого слова, с куском мыла.

Насколько я знаю, он там голый и замерзший, и, честно говоря, если бы не тот факт, что он мне нужен, меня бы это вполне устроило.

К сожалению, он мне нужен. Я перекидываю саквояжи через одно плечо, вглядываясь сквозь быстро падающий снег, огромные хлопья ровными слоями ложатся на лесную подстилку.

— Меч? — зову я. — Я ложусь спать. Если не вернешься через несколько минут, я пойду тебя искать. — В ответ — тишина. Стискиваю зубы. Бесит.

— Мне плевать, насколько сморщился твой крошечный член от снежного купания, — ору я. — Я притащу тебя обратно за него, и Грибок мне поможет.

Грибок вскидывает голову в знак согласия.

На краю поляны появляется тень, и в горле пересыхает. Белые волосы, темные глаза, черты, выточенные из чего угодно, только не из человеческой плоти.

— Я здесь, женщина, — рычит он, выходя на поляну. — Будешь орать еще громче — навлечешь на нас всех хищников, что бродят в этих горах, и твое проклятие станет наименьшей из твоих проблем.

— О, теперь ты заговорил. — Это вырывается у меня с придыханием, и я кашляю, пытаясь скрыть, что я запыхалась… из-за него.

На нем нет одежды.

Ну, его грязная рубаха обмотана вокруг бедер как слабая уступка скромности, но в остальном он…

Я сглатываю.

Он сногсшибателен. Слишком худой, это да, но нельзя не заметить изящные линии его тела, мощную мускулатуру, которая когда-то была и снова будет.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, затем молча ругаю себя, потому что могу с тем же успехом прокричать ему, что, хоть мой разум и знает лучше, мое тело явно реагирует на него.

Тьфу.

— Хорошо, рада, что не нужно отправлять поисковый отряд, — монотонно говорю я и чуть ли не бегу к палатке.

— Верно. Ты и мул. Целый отряд. — Его низкий голос скребет по моей коже, и, несмотря на то что я полностью одета, это кажется слишком интимным.

Палатка. Палатка. Палатка.

Я откидываю полог и швыряю саквояжи внутрь, падая на вощеный холст, который отчетливо пахнет лошадиным потом и грязью.

Пахло и хуже.

А потом он здесь, Меч, втискивается в палатку, слишком большой, слишком голый и вообще слишком много всего. В палатке темно, особенно с учетом того, что снежные тучи заслоняют звезды, а костер снаружи медленно догорает.

Я упорно избегаю смотреть на него, просто на всякий случай.

И я точно не замечаю, что он, кстати, пахнет намного, намного лучше. Я украдкой нюхаю собственную подмышку, потому что теперь мне интересно, ужасно ли пахну я.

Но лучше ужасно пахнуть. Безопасность в вони, или что-то в этом роде.

Я прочищаю горло, снимая сапоги и расстегивая плащ, чтобы использовать его как одеяло. Носками я пихаю сумки в середину палатки, надежно между нами. Не то чтобы нам нужна физическая преграда.

Ни за что на свете один из нас не захочет быть ближе к другому, чем необходимо. Он это ясно дал понять.

Отвращение кривит мои губы. Может, на него и приятно смотреть, но я в жизни не встречала никого, кто смотрел бы на меня с такой неприкрытой злобой. Он скорее ударит меня в спину, чем попытается облапать среди ночи, я уверена.

К тому же, я плохо пахну. Так что вот.

Я начинаю расстегивать пояс с кинжалами, но в последний момент останавливаюсь.

— Не трогай меня, — внезапно говорю я ему. — Держи руки при себе этой ночью и каждой ночью. — Мои слова остры, как кинжалы, криво висящие у меня на поясе.

Он хмыкает в знак согласия.

— Не льсти себе.

Почему-то его тупой мудацкий ответ помогает, и часть напряжения уходит из моих мышц.

С этими словами я расстегиваю пояс с кинжалами и кладу его рядом с собой, прежде чем свернуться калачиком под плащом, подсунув одну руку под голову.

В темноте звук того, как Меч ложится, кажется непропорционально громким, и я зажмуриваюсь — только чтобы тут же столкнуться с мыслями о том, во что он одет.

— Лучше бы на тебе были штаны, — шиплю я в темноту.

Он просто смеется, низко и мелодично. Звук посылает дрожь по моему позвоночнику. Только потому что это шокирует. Я еще не слышала, как он смеется — и не видела, чтобы он улыбался, вообще.

Это последнее, что я слышу, прежде чем засыпаю, усталость утягивает меня вниз.