— Я буду здесь, если я понадоблюсь. Будь осторожна, Кири, — говорит она, и ее лоб морщится от беспокойства.

— Я в любом случае мертва, — весело сообщаю я, и дверь закрывается за мной. Прохладный ночной воздух бьет в лицо, и я думаю о Ларе, когда сажусь на своего серого коня. Ну, конь — это громко сказано. Обобщающее понятие. На самом деле он гораздо ближе к мулу.

Грибок тихо ржет мне, и я хлопаю его по шее.

— У меня больше одного друга, — говорю я ему, когда он ускоряет шаг, весело труся по грязной грунтовой дороге в сторону Коттлсайда в Лейнии. — Вообще-то, мы сейчас направляемся к нему, Грибок, потому что он должен мне услугу… и потому что я почти уверена, что у него есть именно то, что нам нужно, чтобы проникнуть в Коттлсайд. Парочка Шуканских зарядов бы справилась, как думаешь?

Магическая взрывчатка точно произведет впечатление, и на моих губах застывает жесткая улыбка.

Мой мул фыркает.

— Конечно, у меня есть и ты, Грибок. — Я хлопаю его по толстой шее, его длинные уши подергиваются. — И я забочусь о тебе гораздо лучше, чем тот фермер, у которого я тебя освободила.

Он вскидывает голову в явном согласии, и я мысленно отмечаю, что при первой же возможности нужно дать ему лакомство.

— Нам нужно выкрасть Меча, — говорю я, а потом фыркаю от собственной шутки.

Богами клянусь. Я закатываю глаза, глядя на мерцающие в высоком ночном небе звезды.

Только мне могло прийти в голову красть человека по имени Меч, чтобы обыграть саму Смерть в его же игру.

Глава 2

МЕЧ

Леденящий ветер хлещет сквозь зарешеченное окно моей камеры.

Холодно. Здесь всегда, блядь, холодно.

Железные кандалы впиваются в запястья и лодыжки, цепи звякают о кольца, которыми они прикреплены к потолку и стене. Я не обращаю на них внимания, привык к тупой боли. Прошло больше десяти лет, и к некоторым вещам в этой богами проклятой тюрьме я уже притерпелся.

Холод — не из их числа.

Он просачивается с Северного моря Хески, такой промозглый и влажный, что поселяется в самых костях.

Я стискиваю зубы, продолжая тренировку, будто мои мысли не чернее ночи. Будто я смирился с этой забытой богами камерой. Будто я раскаиваюсь в свершенной мести.

Это не так.

Эти ублюдки заслужили, чтобы их жалкие жизни оборвали.

Я не скорблю о них и не жалею о своем выборе.

Я скорблю о тех, кого они отняли у меня.

Пальцы крепко сжимают проржавевшее железо, и я снова подтягиваюсь, прижимая колени к груди. Крошки ржавчины, цвета крови, сыплются мне на лицо, руки вопят от перенапряжения.

Я должен был быть там, когда это случилось. Когда последователи Солы вторглись в тайную деревню, когда немногих оставшихся Фейри вырезали.

Босые ноги касаются пола, и я издаю хриплый звук, снова подтягиваясь, медленно, так медленно, смакуя боль.

Крики, что эхом отдаются в моих воспоминаниях, куда хуже всего, что я могу сделать со своим телом.

Я опоздал. Влажный воздух поздней весны клубился над их изувеченными телами. Я опоздал, чтобы спасти хоть кого-то. Последователи Солы выследили их одного за другим. Их смех наполнял вечер, когда они убивали мой народ, когда те истекали кровью в Хесканскую землю. Они надеялись, что этого будет достаточно, чтобы разъярить меня, чтобы выманить. Так и вышло.

Желание Солы наказать меня за то, что я обрушил свою месть на ее последователей, ничто по сравнению с тем, чего я хочу от нее.

Поэтому я жду.

И я наказываю себя, здесь, в своей тюремной камере, единственным известным мне способом — болью. Тренировками. Я держу свое тело в тонусе, а разум острым, готовым к моменту, когда все мои планы воплотятся в жизнь.

Балка, идущая по потолку моей камеры, скрипит под моим весом, винты, удерживающие кольца, напрягаются под давлением. Я продолжаю, вверх и вниз, вверх и вниз.

Эти стены выдерживают тюрьму Коттлсайд веками. Лойяд, бог войны и порядка, вряд ли бы одобрил ее иначе. Я тоже не собираюсь ее разрушать, тем более учитывая, что я уже не так здоров, как при входе сюда десять лет назад.

Грохот раздается достаточно близко, чтобы привлечь мое внимание.

Мои цепи звенят, когда я опускаюсь обратно на землю.

За щелью, что служит окном в моей камере, луна заливает светом тихий городок Коттлсайд, едва виднеющийся за рекой, из труб валит дым в морозный ночной воздух. Небо такое ясное, безоблачное, что я различаю медленный лед, усеивающий реку Бланст, вода в холодные месяцы течет медленнее, и обычно этого достаточно, чтобы заглушить большинство звуков.

Еще один громкий треск, отдающийся эхом давнего воспоминания о другом многовековом здании, и все мое внимание переключается на мир внутри тюрьмы.

Слабые звуки криков просачиваются сквозь толстые каменные стены, слышные только благодаря моему превосходному слуху. Обычные Фейри превосходят людей почти во всем — сильнее, быстрее, все чувства острее, — а я не обычный Фейри.

Мой взгляд падает на кандалы на запястьях и лодыжках, затем поднимается к длине цепи, которая не дает мне уйти далеко… или должна бы.

Стражи не верят, что смогли бы удержать меня здесь без них. Уголок моего рта дергается, намекая на улыбку, но она умирает, не успев родиться.

Я не помню, когда улыбался в последний раз.

Не знаю, способен ли я на это вообще. Я точно не заслуживаю.

Больше нет.

Звук стали о камень раздается отчетливо. Шаги, сопровождаемые новыми криками, дополнительные вопли поднимаются по мере того, как новые взрывы сотрясают стены тюрьмы.

Голоса затихают вдалеке, и взгляд наружу из моего окна показывает дым, вьющийся из северо-западного крыла тюрьмы, вместе с пламенем зеленоватого оттенка.

Шуканские заряды — магические взрывчатки. Запах застоявшейся магии доносится через зарешеченное окно.

— Интересно, — говорю я.

Мой голос хриплый от неиспользования.

Моя дверь со скрипом открывается — такого никогда не бывает. Безвкусную баланду и черствый хлеб подают через щель, которая большую часть дней заперта на засов.

Я чувствую ее запах раньше, чем вижу: запах грозы над свежевспаханной землей, ванили и дыма. От нее пахнет магией и обещанием, и это приводит меня в полную боевую готовность.

Дверь продолжает двигаться, открываясь медленно, и я переоцениваю уровень угрозы от незваной гостьи, если она недостаточно сильна, чтобы двигать ее быстрее. И все же я не дожил до таких лет, недооценивая опасность. В цепях есть слабина, я собираю их в руки, ожидая. Слушая.

Ее волосы — первое, что я замечаю, вьющаяся коса, перекинутая через плечо, цвета осени, огня и крови. Затем зеленые, весенние глаза и улыбка, острая, как кинжал в ее руке.

— Пришла убить меня сама, слуга Солы? — выдавливаю я. — Явилась за местью?

Это, это я бы понял.

— О, нет, — говорит она нараспев. — Какой в этом кайф?

— Это ты устроила? — спрашиваю я, кивая головой в сторону хаоса, бушующего в дальнем тюремном крыле.

— Нравится? — Она перекидывает косу через плечо, поверх зеленого плаща. — Взрывы обычно добавляют хаоса. Не скажу, что давно не устраивала побеги из тюрем. — Она пожимает худым плечом, и хотя она излучает непринужденность, спокойствие, я вижу ее насквозь.

Она готова к драке, и, в отличие от стражников, ее не обманывают цепи на моих запястьях и лодыжках.

— Что тебе нужно от меня? — Я внимательно изучаю ее, заинтригованный после всех этих долгих лет скуки. — Меня и здесь кормят. — Конечно, иногда в баланде попадаются черви, но белок есть белок.

— Секс. — Она хлопает ресницами, и слово бьет меня словно пощечина, ее магия обвивается вокруг меня.

Звук, похожий на рык разъяренного зверя, рождается глубоко в моей груди.

— Ты. Ты — Серебряный язык.

— Забавно, да? — Она подходит ближе, ее костяшки белеют на рукояти кинжала.

— Говори правду. Я чувствую вкус твоей лжи.

Она склоняет голову, втягивая щеки, когда наконец понимает, почему ее магия не желает работать.