— Я убийца. Я убил десятки и десятки твоих собратьев-последователей, прежде чем они смогли меня запереть. Потому что я хотел смотреть, как они умирают. Медленно. С муками. Так, как они, блядь, заслужили, и чтобы никто не мог им помочь. — Его голос срывается на последнем слове, и прежде чем я успеваю придумать подходяще-дерзкий ответ, он снова разворачивается и ломится вверх по склону, босиком, в своих тонких тюремных штанах и рваной рубахе.

— Прелестно, — выдавливаю я.

Что-то холодное и мокрое падает мне на нос, и я щурюсь на затянутое облаками ночное небо, но в награду получаю лишь новую порцию снега на скулы и лоб.

Снег — это хорошо. Снег значит, им будет сложнее отследить нас в Горах Хиирек. Снег также значит, что нас ждет очень холодная ночь.

Расправив плечи, я следую за Мечом, оценивая его.

Его плечи вдвое шире моих, и хотя он худощав, почти тощ, вероятно, из-за десятилетия в цепях, нет сомнений, что его телосложение говорит о годах обращения с тяжелым оружием, годах войны и разрушений.

Ему понадобится много еды, чтобы вернуться в настоящую боевую форму, гораздо больше, чем мне.

— Ты хоть знаешь, куда идешь? — выкрикиваю я ему, словно он только что не угрожал заткнуть меня навечно. С чего бы доставлять ему такое удовольствие? — Или предпочитаешь бесцельно бродить по лесу, пока начинается снегопад?

— Ты оставила след, по которому слепая собака найдет дорогу.

— Учитывая, что большинство собак пользуются нюхом больше, чем глазами, сочту это за комплимент.

— Это не был комплимент, — бормочет он.

— Спасибо за разъяснение, — щебечу я ему. — А то я совсем не поняла. Ты был так чертовски многозначителен.

Он замирает на мгновение, глядя в небо.

Снег падает вокруг нас густыми полосами, хлопья крупные и тяжелые, уже заглушая обычные ночные звуки леса, карабкающегося по склону Гор Хиирек.

— Надо бы оставить тебя здесь, последовательница Солы, и дать тебе умереть медленной, мучительной смертью от проклятия, которого ты, без сомнения, заслуживаешь.

— Ты не оставишь меня, последователь Хракана. — Слова слетают с моего рта, пропитанные ядовитой силой моего Серебряного Языка. Я должна бы пожалеть, что использую свои так называемые дары нечаянно, но нет. Ни капли, не когда он ведет себя как мудак без причины после того, как я ему помогла, и не когда на кону моя жизнь.

— Ты поклялся мне. — Я почти заставляю его поклясться, что он будет смеяться над моими шутками, тоже, просто чтобы быть стервой, но думаю, это, вероятно, тоже действовало бы мне на нервы.

К тому же, я люблю заслуживать свой смех. По большей части.

— Скажи мне спасибо за то, что спасла тебя, — говорю я, мой голос густой от моей силы, язык немеет от ее количества, которое я выкачиваю из себя.

Холодный пот выступает на лбу и пояснице — признак того, что я толкаю свой дар дальше, чем следует.

Мужчина, стоящий передо мной, вздрагивает, и на секунду я думаю, что дожала его. Я сделала это.

— Я не буду благодарить тебя за то, что мог бы сделать сам, последовательница Солы.

Я морщусь от последних слов: последовательница Солы. Безымянная, никчемная даже, без богини, которая подобрала меня с улицы ребенком и вырастила в своих храмах.

Не то чтобы у меня был выбор.

Никогда не было выбора, не с Солой.

— Тогда почему ты сам этого не сделал?

— Потому что не хотел, — рычит он.

Я толкаю свою силу дальше, зная, что это меня вымотает, но мне слишком хреново, чтобы волноваться.

— Почему не хотел?

Магия нашей связи — клятв, которые мы дали друг другу, — натягивается до предела, когда я вливаю в нее свой так называемый дар. Это не похоже ни на что, что я чувствовала раньше, жутко и густо от силы, почти осязаемо там, где тянет в животе.

Меч слегка пошатывается.

Значит, на него это тоже действует. Он тоже это чувствует.

Мои глаза широко распахиваются от магии, текущей между нами.

Он наконец снова поворачивается, глядя на меня с новым светом в глазах, светом, который страшнее всего, что он до сих пор мне говорил.

— Как именно ты получила свое проклятие? — В каждом слоге странная тяжесть, которая, кажется, заставляет снег дуть в сторону.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пожимая плечами.

— Не важно. А вот замерзнуть насмерть до того, как его снять, было бы проблемой. Предлагаю добраться до моих припасов и разбить лагерь, пока буран не усилился.

Я не добавляю, что он, кажется, усиливается только сейчас, после того как вспыхнула связь между нами.

Связь, которую создала я, потому что не была уверена, что он не перережет мне глотку, пока я сплю.

Мои пальцы машинально тянутся к шее. Его взгляд следует за жестом, в глазах мелькает что-то похожее на печаль, прежде чем лицо закрывается. Он кивает один раз, затем продолжает молча подниматься по склону горы.

На данный момент тишина меня устраивает.

Мне больше не хочется разговаривать.

Глава 6

МЕЧ

Я не удивлен, что она уже использовала на мне дар своей богини. Я удивлен силе клятвы, которую мы дали друг другу, — ее присутствие щекочет между лопаток, будто она привязана у меня там. Я чувствую, где она позади меня, благодаря этой клятве.

Клятва, которая затянула эту связь между нами туго, проясняя и запутывая все.

На меня это не должно так влиять.

След из сломанных веток и раздавленной растительности, который женщина небрежно оставила за собой, наконец заканчивается, и я оглядываюсь с неохотным восхищением.

Густые горные заросли расступаются, открывая поляну, идеально подходящую для лагеря. Она достаточно высоко на склоне, и я сомневаюсь, что у нас скоро появятся гости, особенно с учетом усиливающегося зимнего бурана.

Здесь ветер тише, ветви над нами скрипят, когда деревья попадают в его ледяные объятия.

Женщина не удостаивает меня взглядом, направляясь к груде камней на другой стороне поляны, которую она быстро разбирает, извлекая несколько толстых кожаных и покрытых воском сумок.

Она может быть воровкой и лгуньей, но, по крайней мере, она умна и предусмотрительна.

Конечно, та, у которой это… особенное проклятие, настолько же невыносима, насколько это вообще возможно.

Тяжело вздыхая, я поджимаю губы и заставляю себя помочь ей сдвинуть несколько самых больших камней.

Ее зеленый плащ соскальзывает с головы, красные волосы ярки, как пламя, даже в темноте. Я сглатываю.

— Я бы не убил тебя. — Я морщусь от собственных неожиданных слов. Лучше бы молчать в ее присутствии.

— Не верю, — говорит она, как само собой разумеющееся.

Она достает еще одну сумку из-под камней, затем вытаскивает потертый кусок вощеной парусины.

— Особенно когда узнаешь, что у меня только одна такая, и мы будем делить ее, если ты не хочешь умереть от холода. — Ее зеленый взгляд опускается на мои ноги. — Мне не пришло в голову принести тебе обувь.

Я хмыкаю, забирая вощеную ткань и тяжелые колья, которые она достает.

— Я сам о себе позабочусь.

Она изучающе смотрит на меня, затем пожимает плечами, решая не задавать больше вопросов.

Не стоило угрожать ей, чтобы заткнулась, но я знаю лучше других: прошлого не воротишь, и я не могу взять свои слова назад.

Так даже лучше — пусть она меня не любит и не доверяет.

Так и надо.

— Если поставишь палатку, я разведу огонь и приготовлю еду. Если только ты не любишь готовить.

— Меня устраивает, — говорю я, направляясь к месту, где явно уже ставили палатку раньше, — ряд вмятин на относительно ровной земле.

Выбившиеся пряди ярких волос хлещут по ее лицу, когда она наблюдает за мной сквозь суженные глаза. Кончик носа покраснел от холода, на щеках румянец, оттеняющий весенне-зеленые глаза и пухлые губы.

— Я могла бы заставить тебя назвать свое имя, — наконец говорит она, вытаскивая завернутые в ткань поленья из укрытой камнями кучи.