Моя убеждённость в столь запутанной и неоднозначной проблеме сильно развеселила моего спутника:
– Хотите это проверить? Нет ничего проще. Вводить в расчёты непросчитываемые величины вообще не составляет никакого труда. Но и результат тогда тоже будет непредсказуем. Куда как лучше оказаться там, где никакой безрассудный случай не зачеркнёт будущего, бесцеремонно вмешиваясь в осмысленное и безмятежное настоящее, – необычный попутчик вдруг развернулся и показал мне на дверь, которая тотчас открылась и в её проёме показалась проводница. Она важно выдала мне билет, который только что получила, объявив, чтобы я поторапливался и проходил в тамбур, поскольку поезд на моей станции стоит не более минуты. Вообще-то до моего пункта назначения ещё оставалось без малого два дня пути, но возражать и что-то доказывать проводнице в сложившейся ситуации, было попросту нелепо. Она удалилась, а попутчик, широко улыбаясь, приветливо помахал мне рукой на прощанье. Я надел пальто, взял свои вещи и направился к выходу.
Поезд остановился на какой-то небольшой платформе, выкрашенной в ярко-голубой цвет. Длина платформы, наверное, не превышала и нескольких метров, поскольку сойти на неё можно было только из дверей моего вагона. На платформе оказался и встречающий, который поприветствовал меня и любезно принял от меня чемодан. То, что он знал моё имя, меня отчего-то совсем не впечатлило.
– Этот поезд никогда не опаздывает, – произнёс встречающий и посмотрел на свои часы, на которых отчего-то не было стрелок. – Мне велено вас сопровождать. У нас нечасто случаются гости, но вы – гость особенный, ибо не все, кому было назначено здесь оказаться, попадают сюда без очереди и так необыкновенно быстро.
– Позвольте, кем назначено и когда? Я следовал в N-ск, и до него было невозможно так скоро добраться. Тем более я знать не знаю ни про какую очередь. В этом вы, наверное, ошиблись.
Мой сопровождающий остановился и покачал головой:
– Никакой ошибки нет. К тому же вы только что разговаривали с тем, от кого я получил подробнейшие инструкции относительно вас. А насчёт N-ска не беспокойтесь, всё в порядке и вы на правильном пути. Более не будет никаких сбоев.
– Да что вы такое говорите! Какие сбои?
– Я же говорю вам, что сбоев больше не будет. Вы просто не привыкли чувствовать себя счастливым, поэтому нервничаете. Не понимаю, зачем носить в душе глубины беспредельности, следовать неопределённостям хаоса, да ещё доверяться тёмной стихии, от которой точно никогда не бывает никакого толку.
– А от чего, простите за глупый вопрос, бывает этот самый толк?
– Да вот посмотрите, – сопровождающий поставил чемодан и стал загибать на руках пальцы. – Загибаем указательный и считаем: слева десятки, справа единицы. Выходит восемнадцать, это я два умножил на девять. Теперь загибаем мизинец, он пятый по счёту, и смотрим. Слева четыре – это десятки, справа пять. Сорок пять. Результат умножения пять на девять.
– Ну и к чему вся эта пальчиковая игра?
– Как это для чего? – замотал головой сопровождающий. – Я единственный здесь, который всё может просчитать и запомнить. У нас каждый выбирает то, к чему более расположен. Поэтому никто не нервничает и все счастливы.
– Какое счастье в таком умении умножать?
– Мне известно о вашем стремлении освободиться от пут земного тяготения, в переносном, так сказать, нефизическом смысле. Поэтому вы предпочитаете поезда. Смею вам сообщить, что здесь, в N-ске, отсутствуют все измерения несвободы, мешающие человеку прочувствовать своё истинное назначение, и имеется редкая возможность ощутить счастье непосредственно от самого факта жизни, счастье предсказуемое и осознанное, счастье, неомрачаемое ничем.
– Но это никакой не N-ск, а неизвестно что! – не смог я сдержать своего искреннего возмущения от глупейшей ситуации, в которой оказался.
– В чём-то вы правы. Но для вас – это N-ск, для других – станция с иным названием. Однако все спешат и стремятся именно сюда. Думаю, что и для вас, несмотря на всё ваше угрюмство, пока ещё ничего не потеряно, и вы, наконец, обретёте здесь своё подлинное счастье.
– Тогда покажите мне хотя бы одного счастливца! – буркнул я, ясно понимая, что это моё желание явно избыточно и ничего, собственно, никому не доказывает.
– Ну, если вам меня недостаточно, то давайте остановим здесь любого, и он с радостью поделится с нами своим счастливым самоощущением.
Как раз мимо шёл, насвистывая, какой-то полный мужчина с акустической гитарой, на грифе которой болтался преогромный голубой бант.
– Простите, пожалуйста. Милостиво просим вас уделить нам несколько минут бесценного общения с вами и надеемся получить в подарок лучик того счастья, что озаряет вас изнутри, – мой сопровождающий мягко коснулся ладонью плеча шествующего гитариста.
Гитарист остановился и посмотрел не на нас, а куда-то в сторону, словно испрашивал разрешения на контакт. Мне бросилось в глаза то, что его гитара вовсе не имела струн, а голубой бант свободно болтался по грифу так, что окажись на нём струны, сыграть на этом инструменте всё равно было бы невозможно. Но, видно, это обстоятельство нисколько не смущало бродячего музыканта. Он взял гитару поудобнее, достал медиатор и запел.
Медиатор царапал своим остриём по полировке гитары, и в этом был заключён весь аккомпанемент его нестройному пению. Пел толстяк плохо, но было видно, что в этот процесс он вкладывает всю свою душу. Слушать его было просто невыносимо, но мы таки дослушали его до конца, пожаловав ему несколько глухих хлопков в ладоши в качестве благодарности. Самоназначенный музыкант вежливо раскланялся и с большим достоинством удалился, приложив свою пухлую ладонь к сердцу.
Гостевой дом, куда меня было решено поселить, представлял собой несимметричную конструкцию из голубых прямоугольных блоков, поставленных один на другой. Устройство дома показалось мне весьма странным, хотя остальные городские постройки тоже имели схожую архитектуру, словно зодчие, возводившие эти здания, вообще не имели никакого проектного плана. Недостатков в таком строительстве я мог бы отыскать немало, но как объяснил мне сопровождающий, все мои замечания не имели под собой должной основы. Опасения по поводу открытости и незащищённости этих зданий вообще были напрасны, поскольку, как мне было лишний раз указано, в городке проживают самодостаточные и счастливые люди, не помышляющие ни о каких неблаговидных поступках и, тем более, не желающие присваивать себе ничего чужого. «Жить надо просто и ясно, чудесно и счастливо, избегая излишеств барокко, утончённости рококо и помпезности классицизма. Ваши утописты искали счастье в равенстве и сопричастности, как необходимой форме взаимоотношений, мы же принимаем равенство лишь в условиях существования, оставляя за каждым жителем его уникальность и особую значимость для остальных», – поучал меня мой спутник, не уставая расхваливать местных обитателей и принятые здесь способы жить. Хотя, как я заметил, пообщаться с проживающими в этом счастливом городке было не так уж просто. Мне представлялось, что такое происходило по причине, о которой говорил мой былой попутчик, когда для закономерного счастливого бытия должны быть исключены все случайные события и раскрыты все возможные неопределённости.
А мой сопровождающий всё твердил и твердил мне о счастье, но я замечал вокруг лишь размеренную неторопливость и неизменную погружённость людей в себя. Все безучастно проходили мимо, не обращая никакого внимания ни на нас, ни на окружающих.
Как-то мы расположились на одной скамейке с пожилым мужчиной, внимательно изучающим какую-то книгу. Мужчина увлечённо вчитывался в отдельные фрагменты текста, другие же, не читая, быстро пролистывал, а какие-то страницы отмечал особо, делая закладки из аккуратно нарезанной голубой бумаги.
Мой спутник держался так, словно даже не помышлял вступать в беседу с нашим соседом по скамейке, но я не мог не заметить, что он хорошо его знал и зачем-то желал меня с ним познакомить. Здесь, скорее всего, опять имело место желание продемонстрировать мне очередной пример счастливого и свободного человека. И тут надо отдать должное моему знатоку счёта и таблицы умножения: он таки действительно мог знать всё наперёд, поскольку не искал какой-нибудь невинной зацепки, чтобы вступить с ним в разговор, а терпеливо дожидался, пока тот, наконец, не сделал неловкого движения и не рассыпал зажатые в руке закладки. Мы тут же оба бросились ему помогать, и здесь мой спутник был уже не столь ненавязчив и молчалив.
