Не мудрствуя лукаво, я сбросил все эти факты Всеволоду и мэру.

Мэру, оттого, что там чуть меньше половины — его подчинённые.

Что могу сказать, если мэр больше половины любителей бань через день уволил, то мой куратор остальных завербовал. И тут попробуй предскажи, чей подход даст лучший результат!

В Северной Корее тем временем шла своя жизнь. О ней мы узнавали отрывисто — через переводчика, через сухие строки контракта, через Хуго, который умудрился подключиться к их внутренней сети обучения. Не взламывал, нет. Просто нашёл открытый портал для методичек и тихо скопировал всё, что касалось подготовки наших девушек.

Смотреть на это без улыбки я не мог.

— Внимание, курсантка номер двадцать три! — голос инструктора звучал из динамиков планшета, который Хуго притащил мне на подпись вечерних отчётов. — Ваш борщ кислее эталонного на семнадцать процентов. Пересолили свёклу и пожалели томатной пасты. Пересдаёте через два часа.

— Но я следовала рецептуре, товарищ инструктор! — пискнули откуда-то из глубины записи.

— Рецептура для слабых духом! — рявкнули в ответ. — Коммунизм не терпит приблизительности! Вы будете представлять нашу республику за границей. И если ваш борщ опозорит Родину, вы вернётесь не в Пхеньян, а на овощебазу в Хамхын. Я понятно выражаюсь?

— Так точно! — хором ответили несколько голосов.

Я отложил планшет.

— Хуго, они там, что, серьёзно?

— Более чем. У них распорядок дня по шестнадцать часов. Три часа — русский язык с уклоном в матерную лексику. Потом пять часов — кухня. Два часа — этикет и поведение в гостевом доме. Ещё два — обращение с бытовой техникой. И четыре часа — физподготовка и стрельба.

— Что-что?

— Стрельба. Пистолет Макарова, нормативы. Час — разборка-сборка, три — боевая. Ты же не думал, что они отправят к тебе просто домохозяек?

Я потёр переносицу. Корейцы, чёрт возьми.

Самым ярким оказался диалог, который Хуго записал случайно — инструкторы не выключили микрофон после занятия.

— Товарищ Ли, эти русские — они такие же, как в кино? Пьют водку и бьют женщин?

— Заткни пасть, Чон Хи! Русские — наши союзники. Ты должна радоваться, что вообще выпала честь ехать туда. Десять тысяч девушек прошли отбор по всей стране. Десять тысяч! А ты здесь, потому что у тебя таз узкий, руки не из того места растут, но мордашка симпатичная. Цени.

Пауза.

— А если они захотят… ну… не только борщ варить?

— Ты контракт читала? Восемьдесят семь пунктов. Там всё прописано. Отказ от близких отношений по требованию хозяина — веский повод для депортации без выплаты оставшихся процентов. Так что думай сама. Но подружки тебе в Пхеньяне завидовать будут точно. Свободный выезд в город раз в неделю, собственная комната, горячая вода каждый день. У нас такие условия только у секретарш Центрального комитета.

— А что за это… как её… — голос снова понизился до шёпота. — Мультиварка? Говорят, она сама кашу варит, надо только кнопку нажать.

— Сама. И стиральная машина сама. И посудомойка. Всё, что ты видела только в американских фильмах, которые мы смотрим в служебных клубах. Там, говорят, даже пылесосы летают. Так что не ной. Учись. Через месяц экзамен — русский повар из Москвы прилетает принимать зачёты. Провалишь — не обижайся.

— А больно бьют?

— Кто?

— Русские. Мужчины.

Тяжёлый вздох инструкторши.

— Чон Хи, я была во Вьетнаме. И в Анголе. Русские могут быть жестокими. Но к своим женщинам они относятся иначе. Если ты будешь послушной и чистой, никто тебя пальцем не тронет. Если начнёшь хитрить или воровать — отлупить могут. Но не до смерти. У них даже полиция есть, если что. Так что бойся лучше меня. Я твой личный результат отслеживаю. А русские мужики… они тебя ещё кормить будут. И не только едой. Поняла?

— Поняла, товарищ Ли.

— Вот и вари дальше свой борщ. И не реви. Свёкла любит слёзы, но не твои.

Я выключил запись.

— Хуго, это всё, конечно, познавательно, но ты сам-то как?

— Мой анализ: из двенадцати девушек, которые едут по первой партии, одиннадцать прибудут в отличной физической и моральной форме. Двенадцатая — та самая Чон Хи. Ей потребуется адаптация. Неделя-две. Но готовить она умеет. Честно.

— Откуда такая точность?

— Я просматриваю их учебные кухни круглосуточно. Чон Хи сегодня пересдала норматив по пельменям. Тридцать штук за пять минут — чистые, ровные, одинакового веса. Это выше среднего по группе.

Я присвистнул.

— Да уж. Наши так не умеют.

— Наши не умеют, — согласился Хуго. — А эти — умеют. Им, в отличие от ваших, не приходилось рассчитывать на любовь и заботу. Их с детства учат выживать. И зарабатывать. В том числе — собой.

— Цинично.

— Реалистично. Ты сам спросил — не рабство ли это? Ответ — нет. Это экономика. Северная Корея получит валюту и снижение социальной нагрузки. Ты получишь трудолюбивых и дисциплинированных работниц. Девушки — шанс на другую жизнь. Все в плюсе. Эмоции — за скобками.

— А если кто влюбится? — спросил я, вспоминая своих бойцов.

— Контрактом не запрещено. Более того — в конце четвёртого пункта мелким шрифтом: «В случае заключения брака с гражданином Российской Федерации остаток суммы контракта выплачивается семье невесты единовременно с повышающим коэффициентом один и три». Ты просто не дочитал.

Я пролистнул договор. Точно. Так вот почему они смотрели с недоумением, когда я спросил про замужество. Они этот пункт даже жирным в своей копии выделили.

— Хуго, а ты случаем не знаешь, кому досталась идея с этим коэффициентом?

— Высчитываю. Семьдесят три процента вероятности — сам товарищ Ким. Или кто там сейчас рулит. Они такие вещи не доверяют исполнителям.

— Умные люди.

— Умные и бедные — опасное сочетание.

— Это ты про них?

— Это я про нас с тобой, — поправил Хуго. — Потому что завтра прилетает первый чартер. И нам нужно решить, будет ли у этих девушек настоящий выходной раз в неделю или он тоже только на бумаге.

Я помолчал.

— Настоящий. И руки не распускать. Чтобы ни один боец даже не думал. Если у кого-то стоит — пусть идёт в тир или в спортзал. У девчонок работа — кухня и чистота. Всё остальное — только по их согласию и без принуждения. Зафиксируй!

— Внесу в правила внутреннего распорядка.

— Записывай. И Тамаре скинь — пусть на Совете женщин озвучит. Чтобы каждая знала: я не сводник и не сутенёр. У нас детдом, а не бордель.

— А если им деньги предложат?

— Какие деньги?

— Большие. Корейцы любят торговаться. Могут подойти к кому-то из наших гостьей с предложением…

— Хуго, ты сейчас о чём?

— О том, что анкеты девушек, их фотографии и данные уже слиты в сеть. Не мной. Кем-то из их посольства. Идут запросы. Цена ночи с кореянкой на чёрном рынке Владивостока уже сформировалась. Не буду называть сумму, чтобы тебя не провоцировать.

Я встал.

— Взять под контроль всех, кто прилетит по таким объявлениям! С первого же их шага!

— Уже. Но будь готов — это не последняя партия. В Корее их уже готовят две тысячи. Там переизбыток девчонок. Не все поедут к тебе. Но поток к нам будет большой. А спрос — огромный!

— Пусть. Мои парни — не тронут.

— Твои — не тронут, — согласился Хуго. — А чужие?

На этот вопрос у меня ответа не было. И от этого становилось тошно — не меньше, чем от бань. Потому что люди везде одинаковые. Особенно — когда рядом появляются красивые, беззащитные и очень далёкие от дома девушки. Но мои парни справятся! Я в них верю!

Когда с деньгами полегчало и всерьёз, я предложил Савельичу идею заказника. От всех других прочих он будет серьёзно отличаться. Там можно будет культивировать дикорастущие редкие травы в естественных условиях. Этакий таёжный сад трав. Небольшой. Всего-то на тысячу — другую гектаров тайги, всего-то десяток километров квадратных. И кто, как не он, таёжник с опытом, может подобрать лучшую территорию для этой идеи. А дальше придётся тряхнуть связями и деньгами. Хотя мне и так не откажут в такой мелочи.