На стене за столом Серафина Дорн смотрела с портрета так, будто вечер её ничуть не удивил.

Каэл закрыл дверь.

Не до конца.

Оставил узкую щель.

Виона заметила.

— Свидетель? — спросила она.

— Открытая дверь. Новое правило.

— Ты быстро запоминаешь, когда хочешь.

Он посмотрел на неё.

— Да.

Одно слово.

И в нём снова было слишком много того, что раньше она выпрашивала бы неделями.

Виона подошла к столу, взяла свидетельскую запись и положила перед собой.

— Говори.

Каэл не сел.

Он стоял напротив, за другим краем стола. Между ними лежали документы. Очень правильно. Очень безопасно. Если не считать того, что именно документы теперь соединяли их крепче любого разговора.

— Мой отец участвовал в решении закрыть Дом Первого полёта, — сказал он.

Виона не перебила.

— Тогда он не был главой рода. Но уже имел право голоса от Арденов. Совет боялся женских крыловых даров. Не потому, что они были нестабильны. Потому что они не подчинялись привычной передаче власти. Девочки с такими дарами могли выбирать дом-защиту, отказываться от возвращения в род, оспаривать решения отцов и старших братьев. Первая линия делала это право сильнее.

— Мира.

— Возможно, не только Мира.

— Опять.

Он сжал губы.

— Точно не только Мира. Астрид Дорн тоже.

Имя тринадцатой девочки легло между ними.

Астрид.

Последняя известная девочка линии Серафины.

Та, которой не было в официальных списках.

Та, о которой Агата сказала: «Я не знаю», и это звучало хуже смерти.

— Что сделал твой отец? — спросила Виона.

Каэл опустил взгляд на старый договор.

— Подписал первое ограничение права выбора. Потом — второе закрытие, когда забрали Астрид. После смерти прежнего главы рода он стал главой Арденов и получил доступ к документам, которые никто не должен был видеть.

— И спрятал их?

— Часть. Часть уничтожил. Часть передал Совету.

— А Мира?

Его пальцы легли на край стола.

— Если Мира прибыла семь лет назад, это было в последние месяцы его жизни. Я тогда был на южной границе. Вернулся уже после его смерти.

— Удобно.

— Да.

Она подняла глаза.

Каэл смотрел прямо.

— Это удобно звучит, — сказал он. — И если бы я был на твоём месте, я бы тоже не поверил сразу.

— Я не на твоём месте. Я на своём. На месте женщины, которую вчера твоим именем отправили в пансион, где в деле ребёнка стоит печать твоего рода.

— Знаю.

— Нет, Каэл. Не знаешь. Ты стоишь здесь и говоришь о решениях, печатях, границах, отцах. А я сегодня держала Миру, пока человек из Совета называл её тем, что у неё отняли семь лет назад. И всё это время у неё в деле был знак Арденов.

— Я знаю.

— Не смей говорить это спокойно.

Он резко выдохнул.

В комнате стало холоднее.

Не от дома.

От него.

Но Каэл не позволил силе развернуться. Она только тенью прошла у него за плечами — и исчезла.

— Тогда как? — спросил он. — Кричать? Разбить стол? Сказать, что ненавижу мёртвого отца, хотя часть меня всё ещё мальчишка, который всю жизнь пытался стать достаточно сильным, чтобы он наконец посмотрел с одобрением? Сказать, что вчера я думал: если приму решение Совета, смогу вытащить тебя из-под удара Вейра, а вместо этого сам поставил тебя в центр? Сказать, что мои подписи ходят по документам, которых я не видел?

Виона замерла.

Последняя фраза ударила точнее остальных.

— Что значит — твои подписи ходят по документам?

Каэл закрыл глаза на один короткий миг.

Когда открыл, в них не осталось ни вспышки, ни гнева.

Только усталость.

— После развода Совет получил доступ к части родовых подтверждений Арденов. Формально — для завершения брачного дела и передачи компенсации. На самом деле кто-то использовал мою подпись и оттиск рода для ускоренных распоряжений по пансиону.

— Ты уверен?

— Да.

— Откуда?

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на стол.

Виона не сразу взяла.

Она уже устала от листов, которые меняли смысл жизни.

Но взяла.

Это была копия распоряжения.

Не то, что показывали у ворот.

Другое.

Сухой текст. Серые формулировки. Печать Совета. Ниже — подпись Каэла Ардена.

Размашистая.

Твёрдая.

Та самая, что стояла в документах о передаче пансиона.

Виона прочитала строку под ней.

«Подтверждаю отсутствие возражений рода Арден против немедленной передачи воспитанницы Мира под закрытый надзор Совета до выяснения статуса».

Дата стояла сегодняшняя.

После бала.

После признания Орта.

После того, как Каэл весь вечер находился в Серых Воротах.

Виона медленно подняла взгляд.

— Ты это не подписывал.

— Нет.

— Но подпись твоя.

— Снята с документа о разводе. Или с распоряжения о передаче пансиона. Почерк повторён почти идеально, но нажим другой. Оттиск рода тоже не мой сегодняшний. Старый матричный след. Такой можно взять только из внутреннего архива Арденов или из Совета, где хранятся подтверждения.

— То есть кто-то уже оформляет передачу Миры.

— Да.

— Твоим именем.

— Да.

Слово было коротким.

И страшным.

Виона опустила лист на стол.

Пальцы не дрожали.

Это было хорошо.

Потому что внутри всё дрожало.

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Да.

— Это выглядит так, будто ты весь вечер стоял рядом, пока твоё имя открывало другую дверь.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, что ты не знал?

— Я хочу, чтобы ты проверила.

Она горько усмехнулась.

— Вот это уже умнее.

— Внутренний архив Арденов может подтвердить, откуда взят оттиск.

— Архив твоего рода? Того самого, который участвовал в закрытии Дома Первого полёта?

— Да.

— И ты думаешь, они радостно выдадут нам доказательства?

— Нет. Поэтому я сам дам показания.

Виона замолчала.

За дверью кто-то прошёл по коридору. Лёгкие шаги. Возможно, Агата. Возможно, Лира, которой было велено не подслушивать и которая, конечно, считала это приглашением.

— Против кого? — спросила Виона.

— Против тех, кто использовал моё имя.

— И если это твой род?

Каэл не отвёл взгляда.

— Против рода Арден.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Даже дом будто прислушался.

Виона медленно обошла стол и остановилась ближе к окну. Ей нужно было расстояние. Не от Каэла — от того, что он только что сказал.

Против собственного рода.

В этом мире такие слова не произносили легко. Род был больше семьи. Больше закона. Больше брака. Женщину могли вычеркнуть из него за один вечер. Мужчина, особенно глава, не мог выступить против него без последствий.

— Почему? — спросила она.

— Потому что Мира не должна платить за ложь моего отца.

— Только Мира?

Он понял.

Она увидела.

Каэл посмотрел на список имён на столе.

— Никто из них.

— А я?

Вопрос сорвался сам.

Не тот.

Не вовремя.

Но он уже прозвучал.

Каэл медленно повернулся.

Виона ненавидела себя за этот вопрос в ту же секунду. Потому что он был не о пансионе. Не о Мира. Не о родах. Он был о золотом зале, о погасшем перстне, о слове «ошибочный», о трёх годах, которые она не могла просто сложить в архивный сундук.

— Ты тоже, — сказал он тихо.

Очень просто.

Без попытки подойти.

Без попытки смягчить.

— Я не должна была платить за твою ложь? — спросила она.

— За моё молчание.

— Какая разница?

— Никакой, если смотреть с твоей стороны.

— А с твоей?

Он долго молчал.

— С моей — это разница между трусостью и ошибкой.

— И что было вчера?

— И то, и другое.

Виона закрыла глаза.

Ей хотелось, чтобы он соврал.

Правда была хуже.

Ложь можно было отбросить целиком. Правду приходилось держать в руках и решать, какая часть режет глубже.