— Вы упомянули «гласность». Но что это значит на практике? Вы писатель. Можете ли вы сегодня написать роман, критикующий советскую систему, и опубликовать его без цензуры? — подкинул вопрос Морли Сафер.

— Морли, я могу написать роман. Но если он будет откровенно антисоветским и клеветническим, его не напечатают — так же, как в США не напечатают книгу, призывающую к свержению вашего правительства. Свобода слова не означает свободы нести все, что угодно. А если говорить серьезно, то сегодня в СССР публикуются произведения, которые еще пять лет назад были бы немыслимы. Мы движемся вперед, пусть и не так быстро, как кому-то хотелось бы. Вот скажите, Морли, вы поднимаете острые вопросы в своей программе. Вот можете ли вы выпустить передачу о голоде в период Великой Депрессии, ведь по многим свидетельствам в ходе нее погибло несколько миллионов американцев, а в это самое время зерно, которое могло бы их спасти, сжигали в топках?

А что вы хотели, только мне вопросы будете задавать и требовать от меня оправданий? Но я-то отвечаю на ваши, а вы игнорируете и зрители это видят.

— Вернемся к возможной встрече глав государств. Чего ждет Москва от встречи с Рейганом? Вы верите, что удастся достичь каких-то реальных договоренностей по сокращению вооружений? Или это будет просто обмен любезностями? — с новым вопросом обратился ко мне Уоллес.

— Знаете, я не жду чудес. Но, если начнется диалог между нашими странами — это уже хорошо. Сокращение вооружений — не вопрос доброй воли одной стороны. В него должны включиться обе стороны и не только США и СССР, но и блоки НАТО и Варшавского договора. Если ваши политики готовы отказаться от СОИ, если обе стороны готовы пойти на реальные шаги по разоружению, то да — тогда Женева может стать поворотной точкой. Но для этого нужно перестать видеть в собеседнике врага. Нужно научиться слушать друг друга. Или вы думаете иначе?

— Звучит разумно. Но я бы хотел задать вам личный вопрос. Я вижу, у вас на груди американскую награду. Думаете, в Союзе вам разрешат ее носить? Не накажут вас за заслуги перед другой страной? — попытался поддеть меня Сафер.

— Никаких проблем, Морли, никто мне даже слова не скажет. Я же не за подрывную деятельность против своей страны медаль получил, а за то, что спас человека. Вот у вас, насколько я слышал, военнослужащим запрещено ее носить на форме. Почему, они стесняются человеколюбия? — парировал я.

— Но это был американский политик, губернатор штата? — тут же подключился Уоллес.

— Ну и что? Я вообще не знал, кто он, я видел терпящего бедствие человека. Неужели вы не оказали бы помощь тонущему рыбаку?

— Скажите, а в своих книгах вы затрагиваете политику? — последовал очередной вопрос от Сафера.

— Нет, и в этом легко убедится. У меня издан фантастический роман о человеке, оставшемся в одиночку на Марсе и о том, как он пытается там выживать. Поверьте, в безводной пустыне ему точно не до политики. Кстати, вы не читали мою книгу? — обрадовался я возможности вставить в передачу рекламу своего творчества.

— Увы, нет, — впервые ответил на мой вопрос Уоллес, — Надеюсь, вы подпишете мне экземпляр?

— С удовольствием, я как раз прихватил на ваше шоу по экземпляру обоих изданий. Если позволите, я подпишу для вас еще одну книгу, ее я написал во время пребывания в США. Увы, времени у меня мало, я сейчас учусь в университете в Анкоридже, писать приходится по вечерам. Книг у меня с собой только две, давайте, я одну подарю вам, а вторую вашему коллеге. О-кей?

— А этот новый роман, — опять наклонился ко мне Сафер, — Он тоже об астронавтах и Марсе?

— О, нет, это скорее романтическая история с элементами фантастики, происходящая в Америке. Мне не так давно рассказали о празднике в городке Панксатони, который называют «День Сурка». Мой герой приезжает в этот город, чтобы сделать репортаж о событии, но из-за снежной бури вынужден остаться в городе еще на один день. А на следующее утро он просыпается снова в тот же день, завтра так и не настало. И так происходит снова и снова, бесчисленное количество раз. Герой сначала недоумевает, испытывает гнев, понимает, что может делать все, что угодно без последствий и пользуется этой возможностью. Наконец, наступает разочарование в жизни, но даже убить себя он не может. Он начинает учить языки, много читает, осваивает карточные фокусы, бильярд, музыкальные инструменты. Ведь у него вечность и ее нужно как-то заполнить. Более того, он начинает считать себя богом, нет, не Творцом, создавшим Вселенную, а таким, знаете, попроще. Можете такое представить?

— Интересно, и он так и остается жить в «Дне Сурка»? — поинтересовался Уоллес.

— Как любая романтическая история, все оканчивается хорошо, а вот как именно, я говорить не буду. Все в книге, не буду же я интригу раскрывать? — я сдержанно рассмеялся.

— Увы, но времени у нас больше нет, наше шоу почти закончилось, — прервал меня Сафер, — Напоследок, господин Гарин, скажите честно: если бы вы могли передать послание американскому народу от имени советских людей, что бы вы сказали?

Что же тебе озвучить такое, чтобы и здесь было нормально воспринято и дома не прицепились к словам?

— Я бы сказал так: «Мы такие же, как вы. Мы хотим растить детей в мире, работать, любить, мечтать. Нам не нужна война, тем более ядерная, после которой придется прозябать в подземном бункере. Давайте попробуем понять друг друга. Потому что если мы не поймем друг друга, то можем потерять все». Разве это не так? — фраза, конечно, из серии «за все хорошее», зато не прицепишься.

— Благодарю за честный ответ, господин Гарин. Думаю, многие американцы его услышат, — без прежнего напора сказал Уоллес.

— Да, спасибо за откровенный разговор, — закончил Сафер.

— Я тоже хотел бы поблагодарить вас за интересные вопросы, — оставил я за собой последнее слово.

На выходе из студии обнаружился ослепительно улыбающийся во все 32 зуба Стафф. Я так понял, неплохое интервью получилось, мой американский шеф доволен.

— Совсем неплохо, — покровительственно похлопал меня по плечу Стафф, — Конечно, кое-что вырежут, про Депрессию так обязательно, но я лично прослежу, чтобы смысл интервью не исказили.

Ну, вот, дальше я весь день свободен. В гостиницу мы с утра заселились, сейчас туда зайду, переоденусь и отправлюсь на прогулку по Нью-Йорку. Мне нужно два объекта посетить, в которых наших дипломатов можно встретить.

Первым делом советское постпредство, оно рядом с центральным парком находится. Это самый центр Манхэттена. Мне от нашей гостиницы как раз через парк пройти, а потом еще метров четыреста по 67-й восточной улице и будет наше полпредство при ООН. Ну, а зря я что ли путеводитель по Большому Яблоку[27] с картой покупал?

По парку я около часа гулял. Почему бы нет — красивое место. Кстати, как раз мимо зоопарка проходил, того самого, из которого совершили эпичный побег мультяшные пингвины, попавшие в итоге на Мадагаскар.

'- Ковальски, варианты.

— Стратегическое отступление.

— Поясните…

— Мы убегаем, но мужественно'.

Всплыло в памяти, заставив меня неожиданно расхохотаться. По крайней мере, для средних лет парочки, шагавшей неподалеку, мой смех оказался неожиданным сюрпризом, то-то они на меня уставились предельно подозрительно. Я им еще и помахал, улыбнувшись, после чего они резко ускорили шаг и почти бегом устремились по дорожке, временами оглядываясь, не иду ли я за ними.

«Улыбаемся и машем, парни, улыбаемся и машем», как я убедился, народу это нравится, вон, кк забегали.

Ну, раз зоопарк оказался прямо по пути, то решил посетить, могу же я потратить лишний час на осмотр достопримечательностей. Тут много чего интересного есть, но это уже по возможности. Останется время, еще зайду в музей Нью-Йорка, да и статую Свободы нужно глянуть.

После осмотра зоопарка направился через парк до 67-й стрит. Узкая она совсем, это притом, что застройка высокая, идешь словно в ущелье. Миновал огромное здание Арсенала седьмого полка, и оказался у здания нашего полпредства. Дом здоровый, в 13 этажей, только рядом ошиваться бесполезно, быстро срисуют. Тут, скорее, переулок, да и людей на тротуарах практически нет. Разве что синагогу посетить, она тут как раз напротив. Но, боюсь, вытолкают меня взашей. Ладно пейсов нет, их не все евреи отращивают, но глубокий тест я все равно не пройду, ежели в штаны полезут.