— Дорогие братья и сестры, — сказал он, легко перестраиваясь на новый тон, — я благодарен вам за ваши слова и поддержку. За то, что вы сделали и делаете для Инляндии и Блакории. К сожалению, положение в странах не позволяет мне пригласить вас на пир в честь коронации. Но он обязательно состоится, когда я буду убежден, что каждый человек в двух странах имеет кров и пищу. Благодарю вас и до встречи на ближайшем Королевском совете в Тафии. Сейчас же я должен отдать дань уважения своим родителям, а затем позвольте проводить вас к телепортам.

Коллеги склонили головы — а Люк с Мариной направились к его родным. Те при его приближении встали, вышли на Арену. Окружающие затаили дыхание.

— Матушка, — он склонил голову и поцеловал ей руки, — хочу разделить эту радость с тобой. Не представляю, какую тяжесть ты несла на душе, но ты пережила все с достоинством.

И бледная леди Лотта, как и положено, ответила:

— Для меня главное, чтобы ты был счастлив, сынок. Я делала все для этого.

Они все говорили, что положено, словно играли роль. Только играли ради того, чтобы защитить семью и прошлое семьи.

И Люк повернулся к Кембритчу-старшему, который смотрел, выпрямив спину, но в глазах его была растерянность и… такая непривычная печаль, что Люк не сразу сообразил, что и ощущать окружающих он стал куда сильнее.

— Отец, — сказал Люк торжественно, — несмотря на то, что наш Отец-Инлий сообщил нам, ты всегда останешься тем, кто воспитал и вырастил меня. И мое уважение и почтение всегда будет с тобой.

— Ты достойный сын, и я горжусь тобой, — почти не дрогнув голосом, ответил лорд Джон. — Ты будешь великим правителем, я в этом уверен.

И они пожали друг другу руки, как идеальные политики, и обнялись — под прицелом сотен глаз. Завтра Люк придумает, как все это дать в газетах, до завтра он постарается разузнать все по максимуму, а сегодня нужно сохранять лицо.

Затем были поздравления от младших, а потом он как радушный хозяин с одной стороны и Марина как хозяйка с другой стороны, действительно провели делегации до портала по оцепленному коридору, за которым радовались и кричали приветствия люди — а Люк улыбался и кивал им, и всем, как положено, на прощание сказал нужные слова. На Арене сейчас выстраивались пэры королевства и их семьи для шествия за автомобилем. Медленно-медленно будет ехать машина в сопровождении гвардии. Обычно — верховой, но где сейчас найдешь двенадцать крепких коней? А за ними будут идти аристократы.

Виктория и Мартин фон Съедентенты, все это время почти маниакально сопровождавшие королевскую чету, лично открыли с двух сторон двери длинной машины, королевского «Полоза». Люк, сопроводив Марину к ее двери, заметил, как подмигнул ей барон, и она будто чуть расслабилась.

По-прежнему нужно было держать спину. Народу на улицах было немного, но приветствовали их величеств от души. Шагали вокруг машины маршевым шагом гвардейцы, играл позади традиционные песни Инляндии и Блакории неизвестно откуда взявшийся военный оркестр, летели на воздушных досках маги, настороженно оглядывая все вокруг, серебристой колонной шли позади аристократы.

— Как ты? — тихо спросила его Марина. Он едва расслышал сквозь крики и музыку.

Он покачал головой. И одними губами, чтобы не услышал водитель, произнес:

— Хочу курить. И выпить.

— Как ни странно, — пробормотала Марина, сдержанно улыбаясь, потому что толпа начала кричать «Да здравствует королева!», — я тоже. Но ты на своем месте, Люк.

— Да, — просто ответил он. — Определенно, детка. Я там, где должен быть. И ты, — он склонился к ней и легко поцеловал ее в губы, — тоже.

«В колонне мы видели новое лицо инляндской аристократии, — писали потом газеты. — Почти восемьсот аристократических фамилий было в Инляндии до начала войны, и в каждом белом доме — не менее десятка человек. Взрыв на похоронах королевы Магдалены обезглавил больше двухсот старших белых родов. Множество аристократов погибло в боях за свои земли, часть семей была уничтожена подчистую. Спаслись женщины и те, кто был слишком юн, чтобы воевать, наследники, которые были вовремя вывезены главами семейств в Рудлог, да те, кто смог избежать уничтожения, скрываясь в лесах. Часть семей на Арене и в колонне были представлены дальними родственниками, к которым перешли титулы. Из герцогов остался один лорд Таммингтон. Герцог Ливенсоуз, второй из герцогов, не присутствовавший на похоронах королевы, отважно, несмотря на годы, оборонявший герцогство, пал вместе со своими землями в первые недели войны, и от всей его семьи остался племянник семнадцати лет, который и принял титул. Мы все понимаем, что инляндской, как и блакорийской аристократии предстоят нелегкие времена, а его величеству предстоит назначать управляющих для обезглавленных земель до тех пор, пока не будет найден или назначен наследник…»

День для Люка шел кадрами, зарисовками, а чувство, что все так, как должно быть, только усиливалось. Он, подъезжая к дворцу Инландеров, смотрел на него и видел по-новому, в потоках родовых защит, в тонких росчерках змеек-помощниц, в ровном сиянии сокровищ, лежавших где-то в основании дворца. Все это он ощущал своим. Люк смотрел, стоя на тронном подиуме рядом с Мариной, на пэров, которые кланялись им и приносили оммаж в большом коронном зале, и чувствовал, как склоняются они перед его силой, признавая его. И это тоже было правильно. Так, будто последние недостающие фрагменты его личности вставали на место.

Одной из первых для присяги подошла к тронному помосту княгиня Диана Форштадская в сопровождении барона Альфреда. Точнее, уже не барона. И они оба опустились на колено.

— Ваше величество, позвольте представить вам моего мужа, князя Форштадского, — проговорила она, поднявшись после клятвы. Лицо ее было уставшим, но глаза — сияли. Где осталась та мечтательная музыкантка, которую обижал бывший муж? Сейчас в Диане словно прибавилось стати, и ощущалась в ней и уверенность, и сила.

— Я наслышан о вашей доблести, князь, — любезно проговорил Люк. — Надеюсь, вы с супругой останетесь сегодня при дворце? Я хотел бы узнать, как дела в Форштадте.

Князь, чьи шрамы на лице меньше не стали, ответил на его едва уловимую ироничную улыбку своей. «Кто бы мог подумать, — вертелось в голове у Люка, — тогда, когда ты ломал мне колени, что все сложится так? И я даже буду относиться к тебе с приязнью».

Кажется, князь Альфред думал о том же.

— Обязательно останемся, — пообещала ее сиятельство. Люк, заметивший серебристое сияние в области ее живота, решил было уже их поздравить, но вовремя себя остановил. И княжеская чета удалилась ждать, пока оммаж принесут остальные и начнется обед.

«Почти шесть сотен человек присутствовали на коронационном обеде, — писали газеты, — аристократы, министры, офицеры, но стол был скромен и по-военному строг. Пэры преломили овсяный хлеб, отведали овсяной каши с тушеным мясом, и подняли чашу вина из погребов дворца за короля, вторую — за всех погибших, третью — за солдат, офицеров, союзников и командующего Венсана Майлза, который наверняка займет после окончания войны высокий пост. Его величество пил скупо, по одному глотку. Он четко обозначил свою позицию: никаких пиров и излишеств, пока остаются в двух странах голодные люди. Разломив с братьями и сестрами по отцу хлеб и сказав речь, через час его величество вышел к народу на балкон Глоринтийского дворца с супругой и близкими, высшими пэрами и министрами, а также высшими офицерами, обеспечившими нам победу…»

Люди собрались на площадь перед дворцом. В дни коронации открывались ворота дворцового парка, и все желающие могли пройти внутрь, чтобы увидеть короля — под присмотром гвардии, а по нынешним временам — армии, конечно. Дымили полевые кухни, играли оркестры.

Когда Люк увидел это море людей внизу, на парковой поляне перед дворцом, и на площади за воротами до самой реки — видимо, не так уж мало их выживало в Лаунвайте, или уже так много вернулось, — когда замерли за его плечами те, кто вышел с ним на балкон, — он услышал всех этих людей. В мыслях их, воспринимаемых как гигантские волны, заглушая шум толпы, накатывали на него счастье и надежда, восхищение и уважение, гордость и любовь.