Арена вновь вздохнула как один человек — над короной Инландеров появилась знакомая многим корона Блакори, и два венца спаялись в один, высокий.

— А ПОСЛЕ СМЕРТИ НАЗВАННОГО КОРОЛЯ, ВЕНЦЫ ВНОВЬ РАЗДЕЛЯТСЯ. ПРЕДНАЗНАЧЕНЫ ОНИ ДЛЯ ТЕХ ДЕТЕЙ, ЧТО РАСТУТ СЕЙЧАС В ЧРЕВЕ КРАСНОЙ ЖЕНЫ КОРОЛЯ. СТАРШИЙ ИЗ НИХ ПОЛУЧИТ КОРОНУ ИНЛЯНДИИ, А МЛАДШИЙ — БЛАКОРИИ…

Корона взмыла, сияя, и опустилась на голову Люка. Арена замерла. А его величество отмер и с укоризной, ощущая, как его обыграли вчистую, посмотрел на усмехающегося первопредка.

— Твою же мать, — разнесся над Ареной хрипловатый голос нового короля. И следом раздался звонкий, нервный, даже слегка истеричный смех ее величества Марины-Иоанны, урожденной Рудлог, потому что над ее головой проявился и опустился на нее сдвоенный белый малый венец, венец королевы. А в небесах победно, радостно, величественно запели ветра, напитываясь взрывным шаром родственной силы, расходящейся от новокоронованного. И люди замерли, ощущая, как напитывает их вита, как прибавляются силы, чище становится сознание и крепче — тело.

«Его величество очень эмоционально отреагировал на коронацию, — потом напишут в газетах. — А ее величество была очень счастлива. Так счастлива, что выбежала на песок, чтобы выразить свою верность и любовь коронованному супругу».

— Я тебя убью, — прошептала Марина, вцепляясь ему в воротник. Корона на ее коротких волосах держалась, похоже, исключительно магией, глаза супруги горели бешенством, и он только приготовился оправдываться, как она почти прорычала: — Ты почему так долго?

Люк поцеловал ее долго и нежно. Прижал к себе, переживая головокружение.

— Я люблю тебя, детка, — прошептал он в ответ, поднимая руки в ответ ревущей, аплодирующей, вставшей Арене. — Нам предстоят нелегкие дни, да?

— А когда было иначе? — ответила она ему в сюртук. А затем развернулась к людям, расправила плечи и тоже подняла руку, приветствуя подданных.

— Ваше Священство, — тихо обратился молодой священник, который держал в руках огромную духовую трубу, к задумчиво застывшему начальству.

— Что, брат Джон? — отозвался Его Священство, глядя на то, как его помощники торжественно выносят мантии и королевские регалии.

— А вас не смутило, — еще тише проговорил обратившийся, — что у Инлия Белого кончики хвоста и волос отливали темным?

Его Священство отмер и бросил быстрый взгляд на ложу, где сидел Черный Жрец. Точнее, его проекция. Затем посмотрел на очень внимательного служителя. Далеко пойдет. Но есть вещи, которые лучше не знать тем, кто не обрел понимания, что не все прямолинейно и правильно в истории.

— Мало ли в каком настроении Великий Целитель был, — ответил он. — Сила-то его была, ты ощутил?

— Ощутил, — растерянно подтвердил брат Джон.

Его Священство похлопал его по плечу, не став напоминать, что Жизнь и Смерть так близки, что часто перетекают друг в друга.

— Боги многое делают того, что не понять нам, простым смертным, — наставительно сказал он, не став добавлять, что боги иногда и врать умеют, когда нужно.

Восемнадцатое июня, Лаунвайт, Люк

Последний раз Люк, точнее уже его величество Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, был в таком оглушении лет десять назад, после подпольного боя в одном из бойцовских клубов Лаунвайта, когда его отправили в нокаут.

Собственно, сейчас состояние почти ничем не отличалось, разве что на боях его вырубило сразу, а сейчас накрывало усиливающимися волнами. И не пели и не смеялись тогда в небесах вечные ветра, а от Люка не шли потоки силы, подпитывающие и их, и все живое вокруг, и каждое малое зерно в земле, которое раскрывалось и шло в рост. И не кланялись ему сотни людей, вставшие на трибунах, ощущающие, как накрывает их белым потоком.

Если после смерти Белых королей охватил Инляндию и Блакорию ураган разрушительный, то после коронации разворачивался ураган невидимый, жизнетворный.

Люк знал и ощущал, что те, кто были рядом и попали под первичный выплеск его силы, обеспечены долголетием и плодовитостью. Видел внутренним взором, что напитанные им ветра побегут сейчас вокруг планеты, чтобы смешаться с дождями и передать силу и остывающей Туне, и жаркой Манезии, и всему материку до самых дальних берегов, и островам, и морям. И от масштаба того, кем он теперь является, у него мутилось в глазах.

Он видел людей и потоки вокруг — и одновременно ощущал свою землю от границы с Рудлогом на юге до Северных гор на севере. Словно толчками открывалась перед ним карта его территории, и Люк понимал, что смотрит глазами ветров, больших и малых. Оттого, что почувствовал он врагов на своей земле, на миг проступили во рту клыки, и невероятных сил стоило ему сейчас удержаться на Арене, не взмыть в воздух, чтобы уничтожить всех тех, кто еще не сложил оружие и смел угрожать его людям.

Он держал Марину за руку — точнее, держался за нее, чтобы не рухнуть, потому что невидимая буря, причиной которой был он сам, все усиливалась. Вспышками проявлялись вокруг ауры аристократов, магов, священников и правителей — и он понял, насколько тускло видел их ранее. Сердца детей в животе Марины пульсировали, ауры их тянулись к нему, и он почти различал сыновей — маленьких, серебристых, тоже ощущающих, что вокруг творится что-то грандиозное, и радующихся этому. Маринин огонь обтекал его, с такой страстью сплетаясь с его потоками, усиливая их, что Люк облизнул губы.

Не время.

Буря достигла границ его земли, и Люк ощутил непорядок. Не было защиты — и даже руки зачесались от потребности прямо сейчас нестись к алтарю и кормить алтарных змей кровью. Потоки частично потекли дальше по Туре, частично оттолкнулись от границ и за несколько секунд вернулись к нему. В голове словно выключатель щелкнул — и Люк вдруг собрался. Только ощущение парения над землей появилось.

Он посмотрел под ноги, на Марину, которая стала как-то ниже, но не отпускала его руку, удерживая, — и поспешно опустился на мраморные плиты, потому что действительно воспарил, как воздушный шар.

Люди на трибунах садились. Зазвучали благодарственные гимны, и Марина отпустила его руку. Пришло время символических церемоний.

Люк закрыл глаза. Он пытался найти в себе желание усмехнуться над этим церемониалом и не смог. Ему было торжественно и светло.

«Ты сделал выбор, — напомнил он себе. — И ты никогда не будешь об этом жалеть. И примешь все, что сопутствует твоему выбору с достоинством. И спокойствием».

Марина едва заметно погладила его пальцы, и он повернул к ней голову. Она улыбалась — и понимающе, и взволнованно, и едва заметно иронично.

«Ведь можно не высмеивать все это, — словно говорил ее взгляд. Или, может, он озвучивал ее голосом свои мысли? — Но кто нам запретит продолжать относиться с иронией к себе?»

И правда. Игры не закончились. Они просто перешли на другой уровень.

Священники, не переставая петь, накинули ему и Марине на плечи тяжелые горностаевые мантии с серебряным бархатом. Его Священство вручил его величеству регалии — белый скипетр с гигантским бриллиантом в навершии, который прострелил руку электричеством, и знакомую уже державу. Клубок змей, опустившийся в руку, приветственно зашипел, как старому знакомому, и засветился видимой витой.

— Это мудрость и милосердие, — торжественно возвестил Его Священство. — С мудростью и милосердием правьте нашей стра… нашими странами, государь.

Подали ему пояс с белым клинком, и Его Священство надел его на Люка, подали и перстень с большой плоской жемчужиной, на которой была вырезана печать Инландеров.

— Это сила и закон, государь, — возвестил священник. — Правьте нашими странами силой и законом, но помните, что закон превыше и силы, и короля.

Перед новокоронованным развернули свиток с клятвой, поднесли артефакт, усиливающий голос. И Люк зачитал, вставляя свое имя и меняя «страну» на «страны»: