— Затем был февраль и государственный визит в Блакорию, приуроченный к дню рождения Магдалены. Дни были сумасшедшие — днем я сопровождал невесту, ночами шагал к Лотте. Она не спрашивала меня ни о чем, не упрекала, не задавала вопросов о том, что дальше. Я унижал ее этими посещениями, тем, что она была моим секретом, Люк, но ей словно не было до этого дела. Я возвращался к ней как к себе домой, как в теплый дом, с ней я отдыхал от всего… и не думал о том, чего ей стоили мои визиты. Ведь ей приходилось быть настороже, чтобы никто не зашел, не заметил следы того, что я… делал с ней. Она успевала учиться, но видно было, что она устала, а я все никак не мог остановить себя. Иногда я на следующий день не мог вспомнить, что же мы накануне делали с семьей и Магдаленой, но я помнил все Лоттины… — он замолчал, словно вспомнил, кому говорит. — Мы вернулись в Лаунвайт. Я получал сведения о том, что исполнитель среди блакорийского дворянства, вхожего в общество принцессы Магдалены, найден и он уже начал действовать. Мне казалось, я все прочитал, все учел… Так прошел февраль, наступил март….

Луциус затянулся и запил вишневый дым коньяком.

— Я до сих пор не знаю, где я прокололся, — устало сказал он. — Где мы прокололись. Может, на одном из семейных обедов, где сидели напротив и старались не смотреть друг на друга? Может, до отца дошли слухи о балах, на которых я танцевал с Лоттой? Гюнтер поделился с отцом своими наблюдениями, а тот уже спросил с моего? Но мы никогда не сдавали друг друга, почему он должен был сделать исключение? Может, мать ее что-то заподозрила, иногда заставая меня у них в гостях? Или за моими покоями следили и заметили, что я почти не ночую во дворце? Или все же в компании у меня оказались слишком догадливые друзья, и кто-то из них решил выслужиться перед отцом? А, может, мне только казалось, что я хорошо все скрываю? Единственное, что я точно знаю, что Лотта не имела к этому отношения. Она всегда умела молчать, твоя мать.

— Ваше высочество, его величество приказал передать, что ждет вас до завтрака в своих покоях, — говорит камердинер, подавая Луциусу, который только что закончил бриться, рубашку и серый мундир с серебряным, зеркально сияющим гербом Инландеров на груди.

Принц кивает, показывая, что услышал, и вглядывается в себя в зеркало — сказывается лихорадочный недосып последних недель. Темные круги под глазами, ввалившиеся щеки. Рыжие волосы короткие — дань военной академии. Кривая улыбка. Похудел, высох.

Хочется улыбаться. На щеке еще теплом чувствуется след от мягкого поцелуя Лотты, когда он в пять утра уходил от нее.

Ранний завтрак обычен для королевской семьи — Лици рано отправляется на учебу, Луциус-старший — в свой кабинет, матушка занимается своими делами. Поэтому на часах нет еще и семи, когда наследник заходит в покои отца. Родители живут в разных покоях.

Луциус-старший, который чуть шире и ниже, чем случалось у Инландеров, стоит у окна, и при виде его принца охватывает смутная тревога. Он тут же опускает на себя несколько щитов, заталкивая в самую глубину то, что отец не должен узнать ни при каких обстоятельствах.

— Отец, ты хотел меня видеть, — говорит он, останавливаясь.

— Да, — его величество поворачивается. Задумчиво осматривает сына с ног до головы. — Скажи-ка мне, сын мой, почему ты не ночуешь в своих комнатах?

— Потому что ночую в другом месте, очевидно, — спокойно отзывается принц, хотя внутри все стягивается узлом страха.

— И как зовут владелицу этого места? — осведомляется отец. — Почему служба безопасности и твоя охрана ничего про нее не знает?

— Ее имя тебе ничего не скажет, — нарочно позволяет себе усмехнуться Луциус-младший. — Когда это тебя интересовали мои увлечения, отец? Она безопасна, ты сам меня учил проверять.

Луциус-старший снова молча рассматривает его, словно колеблется. Морщится.

— Сядь, — приказывает он. Ментальный приказ сминает мгновенно выставленные Луциусом дополнительные щиты, заставляет его ноги двигаться к креслу и роняет его туда так жестко, что болят тазовые кости.

— Не смей, — цедит принц, глядя как подходит отец.

— Молчи, — устало отрезает Луциус-старший. — Как будто это доставляет мне удовольствие, глупый мальчишка.

— Не смей! — наследник рвется встать, но его прижимает к спинке кресла, и на виски опускаются холодные руки отца. Голова из-за сопротивления взрывается болью — и король вскрывает все… почти все… лезет в самое сокровенное и больное, просматривает с отстраненностью патологоанатома. И отпускает, делая шаг назад.

— Все же это правда. Из всех женщин ты решил сссоблазнить племянницу Матильды и дочку Кристофера Дармоншшшира! Боги, отец-Инлий, мой ссссын — идиот!

Луциус-младший не способен говорить — он тяжело дышит, залечивая боль в висках, а из носа у него течет кровь. Отец достает из кармана платок и швыряет его в Лици.

— Вытри. И объяснись.

— Ты думаешшшь, я скажу хоть слово теперь? — свистяще говорит младший и поднимается. — Ты думаешшшь, выпотрошил меня и теперь я буду ползать перед тобой на брюхе?

Старший скалится, у него прорезаются клыки, и сила придавливает Луциуса к полу. Он сопротивляется — но все же падает, выставив руки перед собой, а от поднявшегося ветра звенит люстра и падают картины со стен.

— Не ссспорь сссо мной, змеенышшш, — шипит отец. — Не на моейссс териториссс… мал ещессс, чтобы ссспорить. Повторяю — объяснисссь! Как ты додумалссся до этого? Теперь яссс теряюссс Криссстофера, ссамого верного сссоратника и близкого другассс… в лучшшшем случаесс, а в худшшшем Инляндия теряет Дармоншшшир… это осссскорблениессс он не ссснесет…

Луциус-младший переворачивается на спину и силится подняться. Отец отступает, стараясь успокоиться, жадными глотками пьет из стакана воду. Луциус видит его сквозь пелену — и в глазах отца мелькает беспокойство. Он подходит, приседает, проводит рукой по голове.

— Сссильно тебя приложил, — говорит он уже спокойнее. — Ссейчассс будет полегчесс…

И действительно, головокружение унимается. Отец подает ему руку, и Луциус принимает ее.

— Садись, — уже нормальным тоном требует отец.

Наследник морщится и смотрит на него исподлобья.

— Садись, — повторяет Луциус-старший. И качает головой. — Я пытался быть хорошим отцом, видят боги, Лици. Я люблю тебя. Но я думал, ты умнее.

Луциус наконец садится.

— Ты же прочитал меня, — говорит он, скалясь от остатков боли. — Ты думаешь, это возможно преодолеть разумом?

— Нужно преодолеть, — жестко говорит отец. — Мы, Инландеры, сластолюбивы. Сколько раз я так же сходил с ума. Сейчас ты на пике гормонов, но сам знаешь, как это бывает — через несколько месяцев трезвеешь.

— Это другой случай, — мотает головой принц. — Никогда такого не было. Змеи любят тепло, да? Вот у меня с ней чувство, что всю жизнь мне было холодно. А теперь тепло, отец.

Луциус-старший смотрит на него бесстрастно. Но в глубине глаз мелькает и пропадает что-то непонятное.

— Пусть так, — он складывает руки на груди. — Это ничего не может поменять. Ты, наследничек, в такую вилку сейчас нас загнал, что куда ни пойди, все плохо. Ты сейчас же отзовешь контракт на компрометацию Магдалены. Не усложняй мне жизнь и не заставляй искать исполнителя через череду твоих посредников. Отзови. Иначе это приведет к катастрофе.

— Но это выход, отец, — возражает зло Луциус.

— Придумано оригинально, — даже одобрительно соглашается старший. — Но риск, Лици, риск! Чему я учил тебя? Действуй, если риск не катастрофичен! Ты представляешь, что будет, если твоя многоходовка раскроется? Пусть посредника ты обработал сам, но Рудольф достаточно силен, чтобы увидеть при необходимости ментальный запрет, попробовать его вскрыть, а если не получится — сложить два и два: попытку соблазнения его дочери и того, кто достаточно силен, чтобы поставить такой запрет. Ты хочешь новой войны?

Луциус-младший качает головой.