Луциус поболтал коньяк в бокале, едва заметно улыбнулся и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Инри, отцепившись от запястья Люка, зализала ему ранки и вновь поднялась наверх, коснувшись змеиным холодным виском виска.

— Мне было девятнадцать, Люк, — прикрыв глаза, продолжил Луциус. И это «Люк», позволительное только для близких, многократно повторенное, вдруг резануло: за то немногое время, что они провели вместе, Луциус считанные разы его так называл. — Мой самый счастливый и самый чудовищный год. Самая красивая осень в моей жизни. Самая сладкая и горькая весна. Я еще был свободен. Я учился на третьем курсе Королевской военной академии, где и преподавал твой дед, участвовал в вечеринках и пирушках, ходил на яхте, и летал, летал, летал. Да, я принимал участие во всех церемониях, где обязан был быть. Но я бунтовал… да, сейчас я понимаю, что бунтовал, и выторговал себе право до свадьбы делать то, что хочу. С понятными ограничениями, конечно. Но это все равно была свобода.

У меня было много женщин, и моя семья смотрела на это сквозь пальцы. Знаешь, — бывший король едва заметно усмехнулся, — какая поговорка ходит у нас внутри семьи? «Инландерам надо выблудиться».

— Я не удивлен, — пробормотал Люк с иронией. И отсалютовал едва наполненным бокалом с вином.

— Слишком много виты, — продолжал Луциус, — слишком много потребности к размножению получено с кровью Белого. Правда, — он хмыкнул, — частенько у наших предков за всю жизнь остановиться не получалось. Конечно, за предохранением следили крайне строго, и бастардов за всю историю были единицы. Их матерей выгодно и благополучно выдавали замуж за тех, кто был готов за привилегии о них заботиться и относиться с уважением, а за детьми присматривали, чтобы их жизнь сложилась без трудностей… И ты должен знать, что верность мужчины дома Инландер хранили только если женились по любви. Но, как ты сам понимаешь, политическая необходимость стоит выше верности. Невест в политических браках предупреждали, что нужно быть мудрыми и благоразумными, что так играет кровь, что будущий супруг и король будет относиться к ней со всем положенным уважением, но женщины в его жизни будут, это неизбежно. Все смирялись, а иногда и в таких браках вырастала любовь. А иногда король с королевой жили как партнеры, исправно выполняя дело по обеспечению страны наследниками, а развлекаясь с фаворитками и фаворитами.

Но с Лоттой, — как же менялся голос Луциуса, когда он произносил имя матери, каким теплым, особенным он становился, — изначально было все иначе… прежде всего она была моим другом детства и знала меня как облупленного. А еще она умела и разговорить, в ней всегда было что-то, что заставляло ей довериться. И молчать. Никогда, ни разу она не воспользовалась тем, что знала обо мне, и моим доверием…

…Конечно, у меня были другие друзья. Самый близкий — Гюнтер, но я многое не мог рассказать ему из-за политических ограничений. Как и он мне. Были и те, кто рос и учился вместе со мной, те, кому потом предстояло стать моими руками и моей силой. Тот же Палмер… Но они все всё равно были моими поддаными, Люк. Магдалена отпадала по той же причине, что и Гюнтер. Так и получилось, что пусть мы с Лоттой до ее дебюта встречались не чаще раза в пару недель, пусть она еще была девочкой, когда я уже переступил за порог совершеннолетия, она знала обо мне больше, чем кто бы то ни было на всей Туре. Но я никогда не видел в ней женщину, до той самой охоты… разве что уже на балу я ощутил, что ее кожа пахнет как роза на заре, Люк.

Он посмотрел прямо на Люка.

— Я попросил нарисовать ее, как запомнил с той охоты, и стер художнику память. Я потом уничтожил эту картину. Да и в принципе я все уничтожил.

Он опять замолчал.

— Мне было девятнадцать, да, — Луциус потер себе переносицу, — и я твердо знал, что через два года я возьму в жены Магдалену Блакори. К этому времени я успел свыкнуться с этой мыслью, с Гюнтером мы дружили, с Леной очень приятно общались, она доучивалась в школе, была благоразумной, сдержанной, обладала сильной кровью, ментальными и целительскими способностями, разбиралась в политике, знала, с какой сердечностью, теплом, покровительственностью и уважением я к ней отношусь, и обещала стать прекрасной женой и королевой. Она была частью семьи, и я считал, что лучше будущей королевы не найти. Она понимала, да, — он сухо засмеялся, — точнее, тогда я думал, что понимала особенности крови Инландеров… во всяком случае, ни разу она не высказала даже намека на неудовольствие моими связями, а их было немало, поверь. Сейчас,… сейчас я понимаю, что она была еще ребенком. Да что там, бы оба были детьми, глупыми детьми, чье будущее было расписано взрослыми. И когда я влюбился в твою мать, Люк, это будущее затрещало по швам. Инри, — он протянул руку куда-то в сторону, — иди ко мне.

Змеица-отражение напротив заскользила вверх по телу Луциуса, прислонилась своей головой к него, и он откинул голову назад. И Люк начал видеть его глазами — и было неловко ему смотреть на мать глазами мужчины, который ее хочет, но и отвернуться, и не смотреть он не мог. Под голос Луциуса, который все отдалялся, он видел эпизод за эпизодом. И не просто видел — доносились до него эхом те чувства, которые испытывал отец, отголоски его мыслей, и было это страшно и завораживающе одновременно.

— Лици? Что ты здесь делаешь?

Лотта скидывает с плеча сумку с учебниками. Тоненькая, в шоколадного цвета блузке с большим бантом на шее, зеленых брюках и берете на распущенных кудрявых волосах. Глаза ее распахнуты в негодовании, но на губах-улыбка. Она делает книксен.

— Мы же не на приеме, кузина, — ворчит Луциус, поднимаясь ей навстречу и раскрывая руки для объятий. — В личной обстановке никаких выражений почтения, будь добра.

— Меня мама так натренировала перед сезоном, что я теперь при виде тебя автоматически приседаю, — смеется она, обнимая его и принимая поцелуй в щеку. — Итак, что ты здесь делаешь? — Лотта отступает, окидывая его веселым взглядом.

Она обескуражена, но веселится, обнаружив его в своих покоях в Дармоншир-холле. Который, как оказалось, Луциусу Инландеру очень знаком.

— Тебя жду, — пожимает плечами наследник престола и вновь падает в кресло. — Заскучал, захотел развлечься. Меня впечатлило то, как ты вчера на охоте стреляла. Ты мне не говорила, что училась стрелять. Отец научил?

— Ну а кто же еще, — улыбается она, наклоняясь и стягивая с ног один ботиночек с бантом, затем другой, и Луциус прикипает взглядом к стопе и аккуратным пальцам, скрытых тонким нейлоном. — А вот если он застанет тебя здесь, вопросов не оберешься. Хорошо, что твои родители ждут моих к ужину. Но… если бы сюда зашел кто-то из слуг?

— Ты забыла, кто я? — высокомерно спрашивает Луциус. — Все, кто сюда шел, забывали, зачем шли, и разворачивались.

Она с бесконечным терпением поднимает глаза к небу, как взрослая.

— Действительно, как я могла забыть о твоей непрошибаемой самоуверенности, ваше высочество. Где твоя охрана?

Смешок.

— Думает, что я еще в академии, делаю лабораторную.

Лотта грозит пальцем.

— Ай-ай-ай, мой принц, какое неподобающее отношение к собственной безопасности. Ну и что ты придумал, Лици? Зачем ты здесь?

— Поедем за город, Лотти, — Луциус вновь встает. — В Корнхолл. Там у моей семьи коллекция оружия. Постреляем, поужинаем. Мой автомобиль в двух кварталах отсюда. Долетим быстро. Телепортом не хочу, хочу за рулем.

Она смотрит на него серьезно и подозрительно.

— Почему именно со мной? Не с Гюнтером, не с твоими друзьями? Или ты снова хочешь похвастаться тем, как ты велик и прекрасен, поныть по поводу обязанностей наследника и пожаловаться на твоего отца? Но для чего тогда ехать туда? Я тебя и здесь выслушаю, мой бедняжка-кузен.

Он снова смеется и делает пару шагов вперед. Отражается в ее глазах.

— Почти. Мне так захотелось. Ну, не трусь, Лотти. Или ты боишься, что тебя лишат сладкого?