К тому времени баланс сил сместился в нашу пользу. Все же Блакория поменьше, и, несмотря на то что у нее превосходная школа боевых магов, на них одних не выедешь. Ты ведь знаешь, да, что твой дед Кристофер был одним из командиров в этой войне и был сильно ранен, да так, что выжил только благодаря белой крови? Ты знаешь, сколько могил вашей родни с той войны находится на кладбище Дармонширов? Он потом был моим наставником в военной академии…
Люк знал — недаром у деда было превосходное военное образование, он долго служил в инляндской армии и дослужился до полковника, и ушел оттуда только потому, что скончался его отец, прадед Люка, и нужно было принимать дела герцогства. И могилы он видел — полтора десятка, не меньше.
— Спустя три года войны, — продолжал Луциус, — погиб князь Форштадский, и место князя занял его сын, отец Дианы. Он, желая остановить войну, которая разрушала княжество, стал налаживать отношения и с нами, и с Блакори, а также обратился к Константину Рудлогу, попросил его о встрече, и изложил свои предложения. Константину они понравились. И он передал их нам с Блакори. И предложил созвать первый Королевский совет, чтобы остальные правители засвидетельствовали наши договоренности друг с другом.
Блакория проигрывала, но могла сопротивляться еще очень-очень долго. И тем самым наносила большой урон не только нам, но и себе. Все устали от войны, от смертей, от ненависти и пропаганды. Стоил ли Форштадт этого? Видимо, нет.
Блакории предложили условия, которые позволяли ей сохранить лицо и уйти от звания проигравшей, а нам — те, при которых мы могли назвать себя победителями. Блакории предлагалось признать переход Форштадта под вечный протекторат Инляндии, но без входа княжества в наш состав. За это она получала вечную долю в тридцать процентов добычи опалов Форштадта. Тридцать переходило Инляндии и сорок оставалось Форштадту. Инляндия отдавала Блакории еще два острова на морской границе — а, значит, новые рыболовецкие зоны.
Рудольф Блакори долго согласовывал детали. И выдвинул помимо прочих еще одно условие.
Осси, пьющая кровь, скользнула вновь к виску Люка. И тут же ко второй руке спустилась Инри, и Люк сдавленно застонал, когда ледяные клыки впились ему в вены.
— Справедливое условие, — заметил Луциус и поморщился. — Разумное. Он сказал, что раз между нами много крови, то кровью это должно и решиться. И связаться. И предложил скрепить мир браком. Будущий король Инландер, и его будущая королева из Блакори, и их дети, которые будут племянниками королю Гюнтеру. И что только после этой свадьбы Форштадт отойдет окончательно Инляндии. И будет подписан окончательный мирный договор с четким переходом протектората. Только на этих условиях.
Луциус перечислял это все глухо, а потом поднял голову и посмотрел, казалось, прямо в глаза Люку. Люку, который в этот момент все понял — зачем, для чего была эта долгая историческая справка.
— Мир закрепили мной и Леной, Люк. Мне было тринадцать, когда мой отец и король Блакории первый раз встретились за одним столом с Константином Рудлогом. Через полгода переговоров в Иоаннесбурге состоялся первый Королевский совет, на котором договоренности были утверждены. А еще через полгода, когда мне было четырнадцать, состоялась моя помолвка с Магдаленой Блакори.
Помолвка с ней была знаком уважения старшего брата к младшему, она шлифовала унижение от неизбежного проигрыша Блакории и от того, что все же Форштадт, пусть не полностью, но ушел Инляндии. Эта помолвка была символом того, что два брата помирились и признают свои родственные связи. Что они смогли переступить через десятки тысяч погибших солдат и простых граждан, через сотни погибших аристократов, через беснование прессы обеих стран и последствия военной пропаганды. Я знаю, что Рудольф Блакори подписывал мирный договор, но в душе его не было мира. И мой отец об этом знал. И эта помолвка была той цепью, которая принудила бы обе наши страны вернуть прежние отношения, несмотря ни на что.
Луциус протянул руку и вновь наполнил бокал коньяком на полпальца. Глотнул. Сжал губы, словно хотел стереть с них что-то.
— Лене тогда было тогда одиннадцать лет, и нужно было ждать, пока она достигнет восемнадцати, чтобы мы могли пожениться. Нет, Рудольф Блакори настаивал на том, чтобы свадьба состоялась в ее шестнадцать, сразу после официального представления свету, но мой отец до войны подписал закон, поднимающий брачный возраст до восемнадцати, и он не хотел делать исключений. Сейчас же я понимаю, что он пытался дать мне подольше побыть свободным. Я же только год как прошел малую коронацию и обрел крылья, мне не было дела ни до чего кроме как носиться ветром. Хотя… несколько раз отец показывал мне Форштадт, и я навсегда это запомнил. Тогда же… я еще не вышел из школьного возраста, с детства понимал, что у меня будет династический брак, и был к этому готов так, как может быть готов подросток. Запахи с Маль-Серены интересовали меня больше, чем будущая семья. Я бы не мог отказаться, да и не хотел.
Я почти всю войну скучал по Гюнтеру, пока мы с ним не пересеклись в небесах. Он, оказывается, обернулся на три месяца позже меня. Ветра не знают границ, Люк… пока наши родные воевали, мы с ним встречались и играли на границе, на островах. Конечно, в первый раз мы подрались. И во второй. Но продолжали летать друг к другу. И мне казалось это таким важным, что брат, которого я чуть не потерял, станет еще ближе благодаря нашей с его сестрой помолвке и браку. Да, — он усмехнулся, — я был совсем юным дураком еще. О Лене я не думал совсем. Семь лет было впереди, и они казались мне вечностью. Кто бы мог подумать, что этого так мало, Люк.
Ведь после окончания войны и после помолвки, когда все устаканилось, мы все начали демонстративно опять ездить друг к другу в гости. Мы вставали на годовщину памяти погибшим в Блакории рядом с Блакори, а на следующий день они вставали рядом с нами на службу в память погибшим инляндцам. Война была объявлена трагедией, произошедшей из-за козней убитого князя Форштадского. Всегда надо искать кого-то третьего, кто стал причиной, — Луциус невесело улыбнулся, — нельзя признать, что мы оказались неспособны решить все дипломатическими способами.
Постепенно все налаживалось. Я часто видел твою маму — она все-таки была племянницей моей матери и моей двоюродной сестрой. Лотта пока не выезжала в свет и была тонкой, неуклюжей, длинноногой, похожей на жеребенка. Она много читала, много училась, много занималась спортом: конным, атлетикой. Но уже тогда в ней была эта невозможная мягкость, и достоинство, и то, как она шутила и смеялась, и остроумие. Она выглядела, как девочка, но мыслила так, что я иногда чувствовал себя с ней младшим. Я думать не думал, что она возьмет мое сердце — я воспринимал ее как сестру и друга, да и, признаться, мне было с кем проводить время, чем я и пользовался до свадьбы. Знаешь, — Луциус снова улыбнулся, — уже тогда она умела так слушать, что с ней я успокаивался и начинал ясно мыслить.
А потом Лотте исполнилось шестнадцать и был ее дебют на балу дебютанток в Глоринтийском дворце. День рождения Лены был через полгода, на балу ее не было, и я открывал бал с Лоттой как с самой знатной дебютанткой, да еще и моей кузиной.
Осси у виска Люка пошевелилась, и он увидел маму в светло-желтом платье, в котором она была похожа на юное солнце, и молодого, очень живого Луциуса, который вел ее по залу под звуки фальсо. Улыбались они друг другу как старые приятели, и обсуждали что-то очевидно забавное, мимолетное, личное, как друзья-заговорщики.
— Следом, — говорил Луциус, — состоялась Королевская охота, — взгляд его затуманился. — И я увидел Лотту, несущейся на лошади по полю, со слетевшей шляпкой, с рассыпавшимися волосами, на рассвете… она первой подстрелила зайца и мой отец помазал ей лоб кровью и преподнес подарок, и таков был контраст между мягкой Лоттой, которую я знал, и этой, перемазанной кровью, со сверкающими дикими глазами, что я… влюбился без памяти.
