Это было тяжело и ужасно скучно — приходилось контролировать себя, чтобы не обернуться обратно, а через несколько часов захотелось и есть, и пить, и спать. Он подглядывал за змейками, то залетающими сюда с драгоценностями, то вылетающими прочь, но он был в безопасности — все они почтительно огибали трон и почившего первопредка белых королей и драконов.

Солнце двигалось, менялись радужные, жемчужные тени на полах. Люк рискнул проявиться, посмотреть на часы — всего семь утра, — и едва удержался, чтобы не выругаться. Это оказалось тяжелее, чем он думал.

И он все-таки задремал.

Во сне в сияющей бесконечности глядел на него огромный змей. Глядел задумчиво и безмолвно. Но так, что его светлости очень хотелось оправдаться. И так ему во сне было стыдно, что от стыда этого он проснулся.

Проявился, посмотрел на часы — девять утра. Чертыхнулся. Посмотрел наружу. Было очень-очень тихо, жизнь текла своим чередом — змейки купались в драгоценностях, тащили сюда камни. Никому не было до него дела, и Люк, уже не в состоянии оставаться невидимым, так и остался в человеческом облике, зависнув под сидением трона.

Он много делал, чтобы отвлечься и развлечься. Он мысленно накидывал для будущего короля то, что нужно будет ему перехватить у Люка, чем заняться, какие проекты продолжить. Потом он обнаружил, что большинство дел ему хочется оставить себе.

«Я просто поддержу и разгружу Тамми», — успокоил он себя.

Затем он начал мечтать о том, что нужно будет сделать в Дармоншире, и куда и как они с Мариной будут выбираться, когда все будет сделано, а дети подрастут. Мечталось как-то непросто, и в какой-то момент он словно уперся в предел желаемого и возможного. Не построишь пять треков для трасфлая, скучно в десятый раз обходить вокруг света, да и сексом на всех поверхностях в мире не займешься, как бы ни хотелось. Люк с досадой потянулся к карману с сигаретами, но вовремя одернул себя.

Чем дальше текло время, тем страннее казалось ему то, что происходит. Снаружи было на удивление спокойно. Змееветров за все часы он видел всего несколько раз — и они лениво скользили мимо как стражи, а не как охотники. Драгоценности в потоках их тел медленно подлетали, крутились в вихрях, осыпались сверкающим дождем. У его светлости, признаться, мысленно слюни текли, но он держался, лишь каждый раз, когда мимо скользил огромный змееветер, чуть ли не задевая его хвостом, он поджимался к вершине трона.

Скучно было.

Он осторожно достал записи деда и погрузился в них. Чем дальше, тем больше было пометок для него, Люка, и рекомендации, описания политики и правителей, надои, сыры, винодельни и оружейные заводы, институты и школы так захватили его светлость, что он спохватился, что уж слишком громко шуршит страницами. И замер. Выглянул.

Солнце медленно двигалось к полудню, вокруг все сияло и блестело в тишине. Люк посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Через полчаса все решится, через час можно вылезать.

«Я совершил в жизни много ошибок, Люк, за которые расплачиваются все мои потомки. Я не могу уберечь тебя от ошибок. Но хочу, чтобы ты запомнил. Никогда не жертвуй людьми ради политики. Особенно близкими людьми, мальчик мой. И второе. Несмотря ни на что, Люк, я глубоко убежден: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Мне не нужно тебе этого говорить, это твой характер, таким был ты с самого детства, и я хочу, чтобы ты знал, что несмотря ни на что, я люблю тебя и очень бы хотел, чтобы мы помирились. Я верю и знаю, что тебя с твоим характером, силой духа и склонностью к риску ждет великая судьба. Ты вернешься в Вейн, и ты станешь настоящим хозяином этой земли. И прости меня. Все, что я делал, я делал из любви к тебе».

Дневник закончился. Люк посмотрел на дату — это было написано за месяц до смерти деда. Тогда, когда внук не желал его знать и катился на дно в Рудлоге.

На бумагу упала капля, другая, и Люк поднял вверх голову, останавливая слезы. Закрыл дневник, бережно положил его во внутренний карман традиционного удлиненного серого сюртука с серебряной вышивкой на манжетах, воротнике и лацканах, надетого поверх лазурного жилета.

— Я тоже люблю тебя, старый ты упрямец, — прошептал он. Потянулся к сигаретам и спохватился.

На часах было без двух одиннадцать. Немного осталось, совсем немного.

Он выглянул еще раз меж завитков хвоста. Тихо, сонно и спокойно было в усыпальнице.

Люк поднял голову, разглядывая серебряное сидение трона и изящные ножки изнутри. И вдруг подумалось ему, что он сейчас выбирает свою жизнь — и ее ему предстоит так и провести, под троном.

Где-то над ним разочарованно и печально взвыли ветра.

Еще сильнее захотелось курить. Тишина вокруг стояла мертвая. Было так тихо, что…

Его вдруг осенило. И он достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Потянулся из-под трона сладковатый табачный дымок.

Никто не обратил на него внимания. Змейки те и вовсе прыснули прочь.

Люк, уже начиная соображать, опустился на глыбу под трон. Затянулся. И побежал к выходу.

Над резным мостом его ждали сотни огромных духов. Они безмолвно, кто строго, кто ухмыляясь, смотрели на него.

— Вы меня и не искали, — сказал он, переводя дыхание. — Вы, вашу мать, меня и не искали! Вы могли просто сказать!

Под раскаты змеиного смеха, рассерженное шипение и разворачивающуюся в небеса бурю он пронесся потоком ветра к огромной зеркальной скале, что стояла напротив моста, и нырнул в нее с размаху, не задумываясь. Чтобы вынырнуть человеком в кабинете Луциуса Инландера.

Тетушки-змеи, обвившие кресло Луциуса, при его виде раздраженно зашипели. Часы показывали одиннадцать ноль пять.

— Быссстрееее, — подгоняло его шипение, пока он несся к окну, — быссстреее!

Кажется, кто-то из них дотянулась и влепила ему хвостом подзатыльник.

Он вырвался из окна, обернулся змеем и полетел к Арене. Сердце стучало бешено, и он видел уже как наливается белым статуя Инлия — а сверху переливается перламутром погодный купол.

Люк обернулся потоком ветра, выбил двери Арены так, что они пролетели почти до статуи, чуть не снеся пару священников, и встал человеком рядом с бледным Таммингтоном.

На Арену опустилась тишина. И в этой тишине он нашел Марину — она поднялась, крепко держась руками за поручень, и ее взгляд был готов убивать.

«Я все объясню, детка», — сказал он ей одними губами.

Она прикрыла глаза.

«Надеюсь», — ответили ее губы.

— Как я рад, что ты здесь, Лукас, — прошептал Таммингтон. — Я, признаться, очень надеялся, что ты появишься.

Люк перевел дыхание. Вновь робко заиграли дудочки — и в это время статуя Инлия раскинула руки.

— ВЫБИРАЮ СИЛЬНЕЙШЕГО СЫНА СВОЕГО! — прошелестела она, и белый венец Инландеров поднялся в воздух. Люк затаил дыхание и заставил себя не закрывать глаза.

Корона зависла в воздухе перед ними. Тамми выдохнул. Арена молчала, и звенящее напряжение словно заставляло воздух вибрировать.

— НО ПРЕЖДЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — вдруг раздалось над Ареной, и над ней выросла гигантская полупрозрачная фигура Инлия, чтобы видел и слышал весь город, — ЧТО ЛУКАС БЕНЕДИКТ ДАРМОНШИР — СТАРШИЙ СЫН ЛУЦИУСА ВТОРОГО ИНЛАНДЕРА И ЕГО ЗАКОННЫЙ НАСЛЕДНИК.

Арена ахнула. Люк мысленно выругался и застыл, боясь пошевелиться, глядя в глаза ожившей статуи. Он ощущал, как изумленно повернул к нему голову Таммингтон, как вся Арена смотрит на него, как замерли, вслушиваясь, люди в городе.

— СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — гремело над городом, — ЧТО КОЗНЯМИ НЫНЕ ПОБЕЖДЕННЫХ ВРАЖЕСКИХ БОГОВ БЫЛА СТЕРТА ПАМЯТЬ У МАТЕРИ И ОТЦА И ВСЕХ, КТО ЗНАЛ, ЧТОБЫ ОСЛАБИТЬ ПРЕСТОЛ И ЗАВОЕВАТЬ ТУРУ. СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, ЧТО МАТЬ ЛУКАСА БЕНЕДИКТА ЯВЛЯЕТСЯ ЗАКОННОЙ ВДОВСТВУЮЩЕЙ КОРОЛЕВОЙ ИНЛЯНДИИ…

Люку очень хотелось посмотреть на мать. Но он не мог оторваться от глаз статуи. Его трясло.

— И ВОТ МОЯ ВОЛЯ, — в голосе бога слышна была зарождающаяся буря. — КРОВЬ ОТ КРОВИ МОЕЙ, СЫН МОЙ, ПРЯМОЙ НАСЛЕДНИК МОЕГО ТРОНА ВОЗЬМЕТ ПОД СВОЕ КРЫЛО И ИНЛЯНДИЮ, И БЛАКОРИЮ…