В голове гулко билась только одна мысль, парализующая своей невыносимой правдой: "Он умрет, если ты ничего не сделаешь! Он умрет!". Паника волной захлестнула меня, лишая разума и воли. Я сидела рядом с Антоном, держа его маленькую бессильную руку в своей, и чувствовала, как жизнь покидает его словно вода сквозь пальцы.

Отчаяние слилось с решимостью, породив конкретный, хотя и до безумия рискованный план. Сидеть на месте, покорно наблюдая, как жизнь утекает из Антона, стало невыносимо. Я обязана сделать хоть что-то, попробовать любой, даже самый отчаянный вариант. И единственное, что маячило в мутном свете надежды, – это медикаменты. Госпиталь Святого Луки, несмотря ни на что, наверняка располагал хоть какими-то лекарствами, способными притормозить развитие болезни. Пусть это будут устаревшие препараты, примитивные аналоги современных антибиотиков, но хоть что-то, что даст маленькому тельцу шанс выстоять в этой схватке со смертью.

Сбросив с плеч оцепенение, я решительно поднялась с колен, оставив понурого Игнара в полумраке котельной. В его глазах читалась смесь сочувствия и обреченности. Он лишь молча кивнул, словно понимая мои намерения, но не находя в себе сил остановить. Я знала, что ставлю на карту все: свою репутацию, свободу, возможно, даже жизнь. Но страх за Антона, острая, режущая жалость к беззащитному ребенку заглушали любой другой голос, любой разумный довод.

Ступени винтовой лестницы, обычно незаметные, в этот раз казались бесконечными. Каждая ступенька болезненно отдавалась в ногах, словно на них висели неподъемные гири отчаяния. Добравшись до коридора, я замерла, прислушиваясь к тишине. Сиделки, что заступали в ночную смену, видимо, сидели в комнатушке и болтали, попивая отвар. А те сестры, что заступят утром, отдыхали в своих комнатах, готовясь к предстоящему тяжелому дню. Это давало мне крошечный, но драгоценный шанс.

Мне нужно было найти комнату, где хранили медикаменты. Кладовую, где в строгом порядке расставлены всевозможные снадобья и порошки. Я знала, что такое помещение должно быть в каждом госпитале. Вопрос лишь в том, где его искать в запутанных коридорах Святого Луки. Я напрягла память, пытаясь вспомнить хоть малейшую деталь. Вспомнила! Однажды, проходя мимо одного из коридоров, я случайно увидела сестру милосердия, выходящую из комнаты с полным подносом лекарств. Это было в крыле, где располагались палаты для больных.

Я осторожно двинулась по коридору, стараясь ступать как можно тише. Каждая половица жалобно скрипела под ногами, казалось, выдавая мое присутствие. Палаты были погружены в полумрак, лишь слабый мерцающий свет ночных светильников выхватывал из темноты лица спящих больных, бледные и измученные. Я заглядывала в каждую комнату, надеясь найти хоть какой-то намек, какую-то деталь, указывающую на местоположение лекарственной кладовой. Пустые надежды, никаких подсказок.

Наконец в самом конце коридора мое внимание привлекла дверь. Старая облупившаяся дверь с полустертой краской. Но главное – над ней висела небольшая табличка, выцветшая и покосившаяся. Но даже сквозь пелену времени и грязи можно было различить изображение ступки и пестика – общепризнанный аптечный символ. Сердце бешено заколотилось в груди, стуча о ребра. Вот она! Моя последняя надежда.

Затаив дыхание, я медленно повернула холодную металлическую ручку и тихонько открыла дверь. В нос сразу ударил резкий специфический запах лекарств. Смесь травяных настоек, эфирных масел и горьких порошков. Комната оказалась небольшой, заставленной шкафами и полками, ломившимися от множества баночек, бутылочек, коробочек и банок с разноцветными порошками и непонятными настойками.

Но тут же меня постигло новое, еще более жестокое разочарование. Все шкафы оказались заперты. Тяжелые, ржавые металлические замки, словно злобные стражи, надежно охраняли доступ к драгоценным медикаментам. Я принялась лихорадочно искать ключи, ощупывая каждую полку, переворачивая ящики стола вверх дном, даже заглянула под старый вытертый ковер. Но ключей нигде не было. Словно они нарочно спрятаны от меня.

Что делать? Где искать выход из этой тупиковой ситуации? Я почти отчаялась, как краем глаза заметила в дальнем углу комнаты небольшой лом. Обычный строительный инструмент, вероятно, забытый здесь после последнего ремонта. Но сейчас он казался мне не просто куском металла, а настоящим спасением. Это был мой последний шанс.

Я оглянулась на дверь, убедилась, что никого нет в коридоре, и, собравшись с последними силами, попыталась взломать замок на одном из шкафов. С первого раза ничего не получилось. Замок оказался на удивление прочным, словно насмехаясь над моими усилиями. Я уперлась руками в шкаф, нахмурилась и с удвоенной силой нанесла несколько ударов ломом по замку. Раздался громкий резкий звук, эхом разнесшийся по тихим коридорам госпиталя. И – о чудо! Замок поддался! Раскололся, словно старый грецкий орех.

С замиранием сердца я открыла шкаф. В глаза бросились ряды темных стеклянных бутылочек с загадочными надписями на непонятном языке. Я ничего не понимала в этих сложных названиях, но в голове отчетливо звучала мысль: "Нужно что-то, что убьет заразу в теле Антона, остановит эту ужасную болезнь”. Я лихорадочно перебирала бутылочки, пытаясь угадать, что может подойти для лечения… Интуиция — единственное, на что я могла опираться в данный момент.

И тут, словно разряд молнии средь ясного неба, раздался тихий, обманчиво спокойный голос:

– Что вы здесь делаете, сестра?

Склянка в моей руке предательски дрогнула, грозясь выскользнуть. Я резко обернулась, словно от удара, и застыла, как кролик перед удавом. Пациент из таинственной палаты. Как я это поняла? Потому что всех других я видела, а этого видела впервые. Повязка на голове, а во взгляде мощь и сила. В общем, привык он повелевать и командовать.

Он словно возник из самого сумрака коридора, сотканный из теней и призрачного лунного света. Высокий, статный, с аристократическими чертами. Но это была красота, искаженная печатью чего-то потустороннего, пугающего до мурашек. В полумраке госпитального коридора он казался не человеком, а скорее падшим ангелом, демоном, заблудившимся в этом мире бренных страданий.

Длинная грубая больничная рубашка, призванная скрыть телесные немощи, на нем казалась просто нелепой условностью. Сквозь мешковатую ткань ощущалась скрытая сила, мощь зверя, запертого в клетке. Но истинное потрясение вызывало другое. Из-под высокого, слишком плотно застегнутого воротника рубашки проступал зловещий узор, будто морозные цветы распустились прямо на его бледной коже. Черные как уголь, извилистые линии перетекали друг в друга, сплетаясь в сложный, почти готический орнамент. И от этих линий веяло могильным холодом, пронизывающим до костей, замораживающим саму душу.

Его глаза – бездонные омуты тьмы – буравили меня, словно сканируя каждый жест, каждую затаенную мысль. В них не было ни злости, ни удивления, лишь отстраненное любопытство наблюдателя, изучающего редкий вид насекомого. Сперва в его взгляде мелькнуло презрение – мимолетное, но отчетливое. В этот момент он, должно быть, решил, что я обычная воровка, жалкая крыса, укравшая сыр из мышеловки. Он приоткрыл рот, намереваясь крикнуть, позвать на помощь, сорвать сонную тишину госпиталя тревожным переполохом дежурного персонала.

Но не успел он издать ни звука, как отчаяние, словно волна цунами, захлестнуло меня. Я бросилась к нему, как к последней соломинке, схватила за холодную, словно мрамор, руку и захрипела отчаянным шепотом:

– Пожалуйста, не кричите. Умоляю, не кричите. Я… я не воровка. Клянусь вам, я не для себя, – он отшатнулся от меня, выдернув руку из моего захвата, словно его обожгло мое прикосновение.

Он удивленно вскинул тонкую, аристократически изогнутую бровь, вперив в меня ледяной взгляд. Наверное, мое лицо сейчас было белым как полотно, перекошенным от страха и мольбы. Я чувствовала, как дрожу всем телом, как зубы выбивают дробь, но продолжала говорить, захлебываясь от волнения, словно тонущий, хватающийся за воздух: