Я вернулась в палату к Эдварду. Он лежал на подушке, его лицо в полумраке казалось еще бледнее. Взгляд устремлен в потолок.

– Ну что? – тихо спросил он, не отворачиваясь.

– Все бесполезно, – выдохнула я, опускаясь на стул. – Он прикрылся заботой о вас, сказал, что это необходимо для вашего скорейшего выздоровления. И еще… Эмили тоже перевели.

Мужчина кивнул, словно ожидал этого.

– Армстронг не остановится ни перед чем, – прошептал он. – Он плетет свою интригу, и я боюсь, мы оба в ней увязли.

В палате повисла тягучая тишина, наполненная страхом и тревогой. Чтобы хоть как-то отвлечься, я взяла книгу, которую читала раньше, и попыталась углубиться в ее страницы. Но слова расплывались перед глазами, не складываясь в предложения.

– Что это вы читаете? – спросил Эдвард, нарушив молчание.

Я замялась. Стоит ли ему знать о моих отчаянных поисках надежды?

– Книгу… о древних проклятиях и способах их снятия, – пробормотала я, не поднимая глаз. – Я пытаюсь найти способ избавить вас от этого… от всего.

Я чувствовала, как он смотрит на меня, словно изучает.

– Ты делаешь это для меня? – в его голосе звучали неприкрытая горечь и удивление. Мужчина перешел на “ты”, и это было так естественно, что я не стала его поправлять.

Я подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. В его темных глубоких глазах я увидела не только боль, но и… надежду?

– Конечно, – ответила я твердо. – Я хочу тебе помочь. Я не могу просто стоять и смотреть, как это тебя убивает.

Он долго молчал, словно переваривая мои слова. Затем его губы тронула слабая улыбка.

– Спасибо, сестра Анна. Спасибо за все. Но, боюсь, все бесполезно. Есть только один способ избавиться от этого проклятия… – он запнулся, и в его взгляде появилась такая жуткая тоска, что у меня сжалось сердце.

– Какой? – прошептала я, боясь услышать ответ.

Эдвард тяжело вздохнул, словно поднимая непосильную тяжесть.

– Это невозможно, – произнес он с надрывом в голосе. – Я должен перестать существовать. Только смерть может меня спасти от этого кошмара. Но я слишком труслив, чтобы сделать это сам. Я слаб, Анна, слишком слаб…

Слова Эдварда жгли мне душу, словно клеймо: "Только смерть меня освободит… Я слишком слаб, чтобы сделать это самому." Это был крик отчаяния, доносящийся из самой бездны, признание узника, запертого в темнице проклятия. Как я могла оставить его наедине с этой бездной? Как могла позволить тьме поглотить его?

С того разговора что-то неуловимо изменилось между нами. Словно ржавчина, покрывавшая наши души, начала осыпаться, открывая истинные чувства и желания. Я перестала видеть в нем лишь пациента, а он во мне – просто сиделку. Между нами возникла невидимая связь, сплетенная из сочувствия, понимания и, возможно, чего-то большего. Мы стали союзниками, обреченными на совместное существование в этом мрачном, проклятом месте.

Я ухаживала за Эдвардом с новой решимостью, в каждое прикосновение вкладывая нежность и заботу. Следила за приемом отвратительных лекарств, стараясь сгладить их горечь ласковым словом. Часами разговаривала с ним, вытягивая из глубин памяти светлые воспоминания, пытаясь отогнать гнетущие мысли. И, к моему огромному облегчению, Эдвард словно начал возвращаться к жизни. Его бледное лицо обретало краски, глаза – блеск былой силы, а в голосе появлялась твердость, которой не было раньше. Казалось, проклятье отступало, словно яд, нейтрализованный моей заботой и безграничным сочувствием.

Однажды, когда я отвлеклась на какие-то рутинные дела, он внезапно заговорил о войне. Не о героизме и славе, а о грязи, крови и отчаянии. О погибших друзьях, лица которых навсегда застыли в его памяти. О разрушенных надеждах и сломанных судьбах. О кошмарах, преследовавших его каждую ночь. Я слушала молча, затаив дыхание, стараясь впитать каждое слово, каждое воспоминание, каждую крупицу его боли. Война оставила неизгладимый шрам на его душе, и ему необходимо было выговориться, поделиться своей ношей с кем-то, кто готов был ее вынести.

– Знаешь, Анна, – прошептал он, глядя сквозь меня куда-то в пустоту, – самое страшное на войне – это не смерть, а осознание того, на что способен человек, доведенный до отчаяния. Это потеря иллюзий, когда понимаешь, что добро и зло – это всего лишь размытые понятия, а грань между ними тоньше волоса, – в его голосе звучала такая глубокая усталость и безысходность, что у меня сжалось сердце.

Его слова отозвались во мне острой болью. Ведь я тоже потеряла свои иллюзии, когда меня вырвали из привычной жизни и бросили в этот чужой жестокий мир, где правила морали не имели никакого значения.

Решившись на откровенность, я поделилась с ним своей болью, разумеется, завуалировав нелепую историю о попаданстве. Рассказала о внезапной смерти родителей, оставившей меня в полном одиночестве. О потере любимой работы, заставившем меня усомниться в собственных силах. О чувстве бесконечной потерянности и одиночества, преследовавшем меня в этом странном месте.

– Знаешь, Эдвард, раньше я тоже верила в справедливость и в то, что добро всегда побеждает зло. Но жизнь жестоко обманула меня. И теперь я боюсь, что в этом мире нет места для таких наивных мечтателей, как я, – слезы обожгли мои щеки, и я отвернулась, стыдясь своей слабости.

Он нежно взял мою руку в свою слабую и крепко сжал ее. В его прикосновении я почувствовала поддержку и понимание.

– Не говори так, Анна, – прошептал он, поворачивая мое лицо к себе. – Даже в самые темные времена нужно находить в себе силы бороться. Нужно цепляться за каждую искру надежды, чтобы не позволить тьме поглотить тебя, – его глаза смотрели на меня с такой теплотой и участием, что я почувствовала, как во мне зарождается новая надежда.

Его слова стали для меня спасительным якорем, удерживающим меня на плаву в бушующем море отчаяния. Я поняла, что мы оба узники собственной боли и страха, но вместе мы можем найти силы, чтобы противостоять им. Вместе мы сильнее.

Антонио все больше и больше привязывался ко мне. Он стал моим верным помощником и другом, ежедневно принося чистые полотенца и миски с горячей водой. Он украдкой подкладывал под подушку Эдварда свежие цветы, сорванные в саду, наивно полагая, что их аромат прогонит проклятье. Он развлекал Эдварда своими детскими рассказами, заставляя его улыбаться, хоть и ненадолго. В его чистой невинной душе не было места для страха и ненависти. Он просто любил нас обоих и хотел, чтобы мы были счастливы.

Однажды, когда я сидела рядом с Эдвардом, читая ему вслух сказку, Антонио внезапно подбежал ко мне и обнял меня за ноги, прижимаясь своим маленьким тельцем.

– Сестра Анна, ты как моя мама! – воскликнул он, глядя на меня своими огромными голубыми глазами, полными обожания.

Я замерла ошеломленная, покраснела от неожиданности, но не смогла сдержать улыбку. Обняв его в ответ, я почувствовала, как мое сердце наполняется теплом и любовью.

– А ты как мой сын, – ответила я мальчику, который даже не подозревал, что наделал в моем сердце своими словами. – Без тебя я бы точно не справилась, – я не стала говорить, что он стал смыслом моей жизни в этом мире, боялась испугать его своим признанием.

Антонио посмотрел на Эдварда, который улыбался нам со своей постели.

– А мистер Дорн – мой герой! – заявил он, гордо выпятив грудь. – Он рассказывает мне о храбрых солдатах и далеких странах.

Я почувствовала, как мои глаза начинают слезиться. Несмотря на боль, страх и отчаяние, окружавшие нас со всех сторон, мы смогли создать маленький островок добра и надежды в этом мрачном мире. И, возможно, именно эта надежда и была тем самым ключом, который откроет Эдварду дверь к спасению.

С каждым новым днем наблюдала, как Эдвард расцветает, словно под лучами весеннего солнца, как отступают тени отчаяния из его глаз, и я решилась предложить ему то, о чем он, возможно, давно мечтал, но боялся даже подумать, – прогулку. Сад, примыкавший к госпиталю Святого Луки, с его буйной зеленью и умиротворяющей тишиной, казался оазисом, спасением от безумия, царящего за его пределами.