– Конечно, – ответила я, стараясь придать голосу уверенность. – Что сказал доктор Армстронг? Что он посоветовал делать?

– Ох… – Эльза устало вздохнула и нервно оглянулась по сторонам, словно боялась, что нас кто-то услышит и подслушает наш разговор. – Он выписал целую кучу лекарств и различных настоек на травах. Сказал, что мне нужно пить их самой, чтобы через молоко Мэтью тоже получил все необходимые вещества. Он уверяет, что это старинный рецепт, очень эффективный и проверенный временем.

Услышав это, я похолодела. По спине пробежал озноб, а внутри все сжалось от тревоги. Меня охватило неприятное предчувствие.

– Эльза, ни в коем случае не делай этого! – воскликнула я, стараясь говорить тихо, но твердо и убедительно. – Ты не должна давать грудничку никакие лекарства, особенно те, что выписал Армстронг. Никакие "чудо-настойки". Кто знает, что он туда добавляет? Это может быть очень опасно для Мэтью. Ты кормишь ребенка своим молоком. Это лучшее лекарство. А если дитя болеет, то нужно как можно чаще прикладывать его к груди.

– Но Арчибальд сказал, что это лучшее средство… Он клялся, что все ингредиенты натуральные и безопасные… Что улучшится сон ребенка и пройдет сыпь.

– Эльза, – перебила я ее, – ты должна доверять своей интуиции. Ты мать, и никто лучше тебя не знает, что нужно твоему ребенку. Ты чувствуешь, что здесь что-то не так? Я знаю, что ты чувствуешь. Не слушай его сладкие речи. Попробуй ромашку, как я говорила, сделай ему ванночку с отваром череды. Если не поможет – тогда поищем что-нибудь более безопасное, что-то из народных средств. Но, пожалуйста, умоляю тебя, не давай ребенку то, что выписал Армстронг. Не трави малыша.

Эльза посмотрела на меня с надеждой и отчаянной мольбой в глазах. Она словно искала во мне спасение, хотела услышать слова, подтверждающие ее собственные сомнения.

– Ты правда так думаешь, Анна? Ты уверена? – прошептала она. – Я так тебе доверяю, Анна. Я не знаю, что бы я без тебя делала… И мужу довериться не могу, он твердит только одно: "Слушайся Арчибальда".

Я чувствовала, как на меня ложится огромная ответственность. В этот момент я понимала, что от моих слов зависят здоровье и, возможно, даже жизнь маленького Мэтью.

– Правда, – я кивнула. – Идем в сад, чтобы нам никто не помешал. Я осмотрю Мэтью, а Энтони мы ничего не скажем.

Сколько боли и безысходности было в этом тихом шепоте. Неужели она настолько задавлена властью мужа, что готова пожертвовать материнским инстинктом, интуицией ради его слепого почитания Армстронга? Мое сердце сжалось от жалости к ней и ярости на Энтони.

– Пойдем, Эльза, – мягко сказала я, взяв ее под руку и чуть потянув за собой. – Здесь, в стенах госпиталя, слишком душно и тревожно. Нам нужно подышать свежим воздухом, развеяться.

Мы медленно шли по утопающей в осенних красках аллее. Мэтью, чувствуя тревожное состояние матери, капризно хныкал на ее руках. Добравшись до увитой плющом беседки, укрытой от посторонних глаз, я попросила Эльзу присесть. Осторожно взяв у нее малыша, я внимательно осмотрела его личико, убрала в сторону пеленки, оголяя животик и ножки.

– Да у него просто кожа чистится, – успокоила я Эльзу. – Это абсолютно нормальный процесс для новорожденных, своего рода адаптация к новому миру. Не нужно никаких лекарств, тем более тех, что выписал Армстронг, – я невольно скривилась, произнося его имя. В нем чувствовались фальшь и надменность. – Самое правильное, что ты можешь сделать, – купать его в слабом отваре ромашки. Это успокоит кожу, снимет раздражение и поможет ему заснуть. И, конечно же, твоя материнская любовь и забота. Это самое важное для него сейчас.

Эльза с облегчением вздохнула, расслабилась, и я почувствовала себя немного лучше. По крайней мере, сейчас, вдали от Армстронга и влияния мужа, она снова прислушивается к своему материнскому чутью. Я вернула ей ребенка, и Эльза приложила его к груди. Малыш, почувствовав тепло матери и близость еды, жадно присосался, и вскоре его беспокойство сменилось блаженной сытостью.

Пока Эльза кормила Мэтью, я решила, что пришло время поделиться с ней своими тревогами. Я рассказала ей обо всем, что происходит в госпитале Святого Луки: о странном поведении Армстронга, о его безразличии, которое считала недопустимым для врача, и о тех неприятностях, в которые я уже успела вляпаться, пытаясь разобраться в происходящем. Но больше всего меня волновало состояние пациента, к которому меня приставили, Эдварда Дорна, и его зловещее проклятье.

– Эльза, я не знаю, что делать, – призналась я, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. – Я словно оказалась в центре паутины, и каждый мой шаг лишь запутывает меня все больше. С Эдвардом Дорном что-то не так. И это проклятье… Я должна понять, что с ним происходит, прежде чем станет слишком поздно.

Я замолчала, с надеждой глядя на Эльзу. Она всегда была доброй и отзывчивой, и я верила, что она сможет мне помочь.

– Эльза, ты не знаешь что-нибудь о проклятиях? – спросила я с запинкой. – Или, может, старинные книги что-то говорят об этом?

Эльза ненадолго задумалась, ее взгляд устремился куда-то вдаль, словно она искала ответ в воспоминаниях прошлого.

– Кажется, помню, как дед рассказывал что-то подобное, – наконец произнесла она. – У него были какие-то старинные книги на эту тему. Они хранятся в нашем поместье, в старой библиотеке. Энтони их терпеть не может, говорит, что там одна пыль и пауки. Я поищу их и при первой же возможности передам тебе. Может быть, там найдется хоть какая-то информация, способная пролить свет на тайну твоего пациента.

Услышав это, я почувствовала прилив надежды. Возможно, именно эти старинные пыльные тома станут ключом к разгадке проклятья Эдварда.

Эльза закончила кормить Мэтью, и мы медленно направились обратно в госпиталь. У входа нас уже ждали Энтони и доктор Армстронг. Энтони, как всегда, с самодовольной улыбкой, а Армстронг с фальшиво-сочувствующим выражением лица.

– Как вы себя чувствуете, Эльза? – поинтересовался Армстронг, мягко подхватывая ее под руку. – Надеюсь, прогулка пошла вам на пользу.

– Да, спасибо, Арчибальд, – ответила Эльза, стараясь не смотреть на меня. Ее взгляд был каким-то виноватым. – Мне гораздо лучше.

Я понимала, что она боится говорить правду при Армстронге. Она боялась не только его власти и влияния, но и гнева своего мужа, который безоговорочно доверял врачу.

Я попрощалась с супружеской парой. Энтони галантно поцеловал мою руку, а я дружески обняла Эльзу. Проводив их взглядом, я, не задерживаясь, вернулась в палату к Эдварду, словно бы прячась от проницательного взгляда Армстронга, который сверлил меня, будто бы хотел что-то спросить, но потом передумал.

Каждый день начинался с заботы о мистере Дорне. В его палате я чувствовала некое подобие спокойствия, отгороженное от интриг и враждебности, царящих в госпитале. Бесшумно ступая по скрипучим половицам, я первым делом проверяла его пульс и температуру. Его лицо казалось безмятежным во сне. Я бережно поправляла подушку, подкладывая ее повыше, чтобы ему было удобнее, аккуратно перебинтовывала раны, стараясь не причинить боли. Эти рутинные действия, повторяемые изо дня в день, стали для меня своеобразным ритуалом – единственным островком стабильности в этом хаосе. Я заменяла охлаждающие компрессы, которые прикладывала к ожогам. Раны медленно, но заживали, а вот след от проклятья, наоборот, расползался все дальше и дальше.

Как-то, когда наступило время вечернего обхода, в палату ворвался Армстронг. Его лицо пылало от ярости, а взгляд мерцал зловещими огнями. Он даже не потрудился поздороваться, словно я была не человеком, а предметом интерьера.

– Дорн все еще жив?! – прорычал он, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Я думал, с таким-то уходом он уже давно отправится к праотцам удобрять землю.

Я сжала кулаки, стараясь сохранить хладнокровие и скрыть клокочущий внутри протест. Его бесчеловечность была невыносима.