— Ты моя… — хрипло выдохнул, стягивая с неё шёлковые штаны.

Она лежала перед ним — трепещущая, да. Но не испуганная. Сильная. Его.

Хан навис над женой, упёрся своим членом прямо ей между ног. Лишь на миг заглянул в глаза — и резко дёрнулся вперёд. Двигался ритмично, но медленно, будто смакуя каждый толчок.

Ли Юн закусила губу, застонала, вцепилась в его плечи, спину — жадно, требовательно. Её тело выгибалось навстречу, она срывалась на всхлипы.

Он ощущал, как она плавится под ним, как дрожь проходит по её коже. И ликовал — потому что чувствовал: она почти на краю.

Он поймал её ногу — правую — за щиколотку, и потянул вверх, к себе. Ли Юн вскрикнула. Её глаза расширились, дыхание сбилось, тело выгнулось. Она поняла его намерение — и подалась навстречу, вцепившись в шкуры.

Он знал, что делает. Его движения стали резче, глубже. Он рисковал — и знал это. Каждый её стон, каждый судорожный вдох, то, как она обхватывала его внутри, как её бёдра обвивали его талию — всё это подталкивало к краю. А когда он смотрел вниз — туда, где его плоть входила в её тепло — желание вспыхивало так ярко, что перехватывало дыхание.

Он отводил её ногу вбок, шире, и вбивался снова и снова — то входя до конца, будто хотел раствориться в ней, то выходя почти полностью, мучительно медленно. Она стонала, задыхалась, выгибалась — и каждый её звук становился ему наградой. Его пульс сливался с её дыханием, с её телом, с тем, как волна собиралась внутри неё. Мышцы напряглись.

Он наклонился, снова захватив губами её сосок. И тогда её голос сорвался — не стон, а тонкий крик истомы и освобождения. Её тело содрогалось, рот был приоткрыт, ногти впились в его кожу.

Она была прекрасна.

Он увидел это. Словно солнце взошло у него на руках. И только тогда — с глухим, звериным стоном, с последним усилием — он последовал за Ли Юн, излившись в неё без остатка.

Ещё пару мгновений он оставался внутри. А потом — обмяк. Дрожь прокатилась по его телу. Он прижался, медленно опускаясь на неё, уложив свою голову на её обнажённую грудь.

Там — под кожей — он услышал жизнь. Её сердце. И впервые за этот день — отпустил страх.

Они оба тяжело дышали в объятиях друг друга и всё ещё отходя от накрывшего их оргазма. Но после пришло осознание: Ли Юн густо покраснела, не зная, как теперь себя вести с ханом. Ещё недавно она кричала на него, обзывала, царапалась и кусалась — а теперь, кажется, сама не знала, как смотреть ему в глаза.

Хан медленно поднялся, подошёл к бочке с водой. Обмыл руки и плечи. Потом, молча, склонился над ней, смочил чистую тряпицу — и только тогда заметил, как она торопливо натягивает на себя ткань, прикрываясь по пояс. Щёки пылали. Губы дрожали. Она старалась не смотреть на него, но он уже знал свою жену — и потому только хмыкнул.

— Ещё и стыдится, — пробормотал.

Ли Юн покраснела ещё сильнее.

Он обмыл её осторожно — шею, плечи, грудь, запястья, бёдра. Пальцы его были нежны и бережны.

Потом укутал, притянул к себе, опустился рядом и коротко скомандовал:

— Спи.

И она послушалась. Ли Юн положила голову ему на грудь. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось, и он почувствовал, как её тело начинает отпускать напряжение. Уже почти задремав, убаюканная биением его сердца, Ли Юн показалось, что она услышала, как муж пробормотал себе под нос:

— У советника надо спросить… как будет по-китайски: «ослушаешься — отхожу плетью».

Когда жена уснула, хан медленно поднялся, натянул штаны, сапоги, накинул на плечи халат, подошёл к выходу. Откинул полог. И только на пороге задержал взгляд — на её затылке, на сбившихся в беспорядке волосах, на тонких пальцах, всё ещё сжимающих край покрывала.

— Упрямая… — выдохнул он, едва слышно. А потом, чуть склонив голову, добавил с хриплой усмешкой:

— Моя.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Солнце клонилось к закату, багрянец заливал горизонт, запах гари и крови всё ещё висел над ставкой. Хан стоял перед шатром Кагана, молчаливый и угрюмый. У его ног — поверженные. Позади — сгоревшие юрты и повозки, изрешечённые стрелами тела, пятна крови, склонившиеся над ранеными жёны и дети. Шепот и плач вплелись в звуки степного ветра, гудящего в натянутых канатах шатров.

— У нас восемьдесят семь мёртвых, двадцать три тяжело раненных, — коротко доложил багатур Толун. — Из караванщиков осталось в живых восемь мужчин-согдийцев. Взяли их под стражу. Женщин и детей не трогали, но отходить от каравана им запрещено. И мы выставили охрану.

Хан кивнул.

— Кто ведёт допросы?

— Кюль-Барыс. Он ждёт тебя для доклада. Говорит, уже сейчас ясно: среди нападавших — в основном тюрки. Одни прятались в двойных днищах и за мешками — в согдийском караване. Остальные укрылись у устья Тогла, и ждали, пока основное войско уйдёт. Перебили охрану утром, сразу после нашего ухода из ставки.

— Если бы ты не остался со своими людьми… если бы мы не были настороже… — он мотнул головой. — Вернулись бы к выжженной земле. К мёртвой ставке.

Хан сжал челюсти.

— Досмотр был? Или нас предали?

— Был, хан. Но только по верху глянули. Торопились. Не проверили как следует… — багатур опустил глаза. — А охрану уже не спросить. Их вырезали первыми.

Баянчур молчал. В глубине его взгляда клокотал гнев, но он сдержался. В степи говорили: «остриё не точат, когда кровь уже пролилась». Это была старая истина — и сейчас она звенела в ушах. Он знал: сейчас не время для ярости. Сейчас — время решений, принятых холодным разумом.

— Казнить согдийцев? — спросил Толун.

— Пока нет. Сначала — допрос. Пошли.

За шатрами, в вырытой допросной яме, укрытой от посторонних глаз натянутой плотной тканью — как это делали при допросах военнопленных, слышались глухие стоны. Там допрашивали выживших врагов. Некоторые уже не могли кричать. Тюрки, притворявшиеся купцами, и раненые воины были связаны, избиты, в крови. Одни — с вырванными ногтями. Другие — с прожжёнными метками на теле.

— Кто из вас из рода Ашина? — глухо звучал голос Кюль-Барыса. Он весь был забрызган кровью. — Откуда приказ? Кто платил?

Ответа не последовало. Только плевок.

Кюль-Барыс вздохнул.

— На кол, — сказал он и кивнул стражникам.

Стук. Визг. Потом — хрип, захлебнувшийся в собственной крови. Один из пленных завыл — по-звериному, надрывно. Он смотрел, как корчился на колу его товарищ, — и животный страх вырвался наружу.

— Я скажу! Всё скажу! Не убивайте! Пощадите! Мы… прятались в караване! Под фальшивыми досками, под мешками с шерстью! Нас вёл Саргыл — тюрок! Он выжил после резни Ашина! Клянусь, я не знал! Я думал, мы просто идём как охрана! Я не хотел! Я не знал!

Он бился в путах, дергая ногами, и даже не замечал, как остальные пленные отвели глаза — будто от зачумлённого.

Солнце уже зашло, когда хан выбрался из ямы, где допрашивали пленных. Ткань, закрывавшая вход, хлестнула по плечу, пропуская резкий ветер. Он поднял взгляд к небу. Там, в вышине, медленно кружил орёл — свободный, гордый хищник.

Таким был его отец — Элетмиш Бильге-Каган. Тот, кто в прошлом году, в семьсот сорок четвёртом, положил конец угасающей династии Ашина и вознёс знамя нового каганата, провозгласив начало Уйгурского владычества. В те годы степь горела: уйгуры, басмылы, карлуки — союз трёх народов обрушился на Восточнотюркский трон. Победа досталась нелегко. Последний из Ашина, каган Хэлу, пал, обагрив песок своею кровью и ознаменовав конец шести десятилетий правления.

А спустя лунный круг — всего год — враги вернулись. Выжившие воины Восточнотюркского каганата, рассеянные по Согду, Карлукии и Тан, затаились, выждали и сегодня явились — не с конницей и знамёнами, а в подводах и мешках каравана, притворяясь купцами. Ждали часа. И ударили — подло, в спину.

Он стоял и смотрел, как орёл скользит в вышине, пока багряное небо не стало совсем синим. Ему хотелось выть: лучшие воины сегодня пали. А его отец… и он чуть не потерял жену. Но хан не воет. Хан ищет тех, кто послал этих шакалов на его землю. И обязательно найдет.