Он сплюнул в пыль и зарычал:

— Прикройте с боков, волчата!

Затем скосил взгляд на Ли Юн.

— Метко.

Она стреляла. Спокойно, быстро. Руки не дрожали. Две стрелы — два мёртвых тела. Третья — всадник вывалился из седла со стрелой в бедре, лошадь понеслась дальше, сломав строй врагов.

Она видела, как её муж и остальные воины, израненные и изнемогающие от неравного боя, всё ещё пытались прорваться, чтобы увести кагана из охваченной огнём ставки. И помогала — насколько могла: целилась точно, не тратя ни одной стрелы зря.

Их было пятеро, багатуров, что охраняли её. Стрела просвистела над её головой, вонзившись в дерево за спиной. Таскиль заслонил её щитом, кровь струилась по его руке. Но они не отступили. Время от времени к ним прорывались всадники. И тогда багатуры вступали в бой. Пока не остался только один.

— За кагана! — крикнул Таскиль, выхватывая короткий меч, и ринулся вперёд на всадника, что летел в их сторону с копьём наперевес.

Ли Юн осталась. Одна. На коленях. С луком — и пустым колчаном. Но она не ушла. Подобрала саблю павшего воина — тяжёлую, с потёками крови, — и укрылась за шатром. Дышала тяжело — от напряжения, страха и усталости. Это были её первые выстрелы по живым. Стрел было всего ничего, и каждая должна была попасть в цель. Теперь запас иссяк. Она знала: против всадника с клинком — она не боец. Но могла наблюдать. Могла ждать. И молиться. Закрыв глаза, молилась предкам — за мужа, за Таскиля, что сражался сейчас, спасая её ценой собственной жизни, за кагана. За всех уйгуров, кто был ещё жив.

Где-то близко застучали копыта. Она выглянула — и увидела лошадь, что неслась прочь, таща по земле окровавленного всадника — его неестественно вывернутая нога застряла в стремени, и теперь, должно быть, мёртвое тело беззвучно билось о землю. Таскиль стоял к ней спиной. На миг он замер… а потом пошатнулся — и рухнул, как подкошенный.

Ли Юн затаила дыхание. Потом — решилась. Стараясь двигаться бесшумно, выскользнула из укрытия. Подползла к Таскилю и потащила его за шатёр. Он был ранен — кровь сочилась из бедра и руки. Оторвав край подола, она быстро перевязала руку. Затем перетянула бедро его же ремнём — туго, как учил лекарь. Осторожно прислонила раненого к стене шатра. Рядом валялся чей-то ятаган. Ли Юн схватила его, выпрямилась и выглянула из-за края.

Пальцы дрожали, но взгляд был твёрдым.

Грохот копыт сливался с криками. Где-то вдалеке зашатались шатры, загорелись тюки с тканью — пламя лизнуло воздух. Баянчур прорывался сквозь ряды врагов, его ятаган поднимался и опускался снова и снова, вспарывая животы и перерубая шеи. Он дрался, как зверь, хрипя от усталости. Лицо было забрызгано кровью, но глаза не потускнели. Он не замечал ран. Видел только цель — спасение отца, что сейчас был отсечён от своих и едва держался на ногах.

Но внезапно — резкий клич: «Хурай!» — пронёсся над полем, будто зов древних духов. За ним — звон стали и грохот копыт. Из-за гребня холма вылетела сотня всадников, затем вторая. И третья. Вернувшиеся багатуры налетели с юго-запада — стремительно, с размаху, как буря, сметая врага.

К Баянчуру подъехал Хурил-Таш — один из младших воевод. Грудь в крови, одежда в пыли, горящие глаза.

— Хан! Мы вернулись! — закричал он, перескакивая через поваленного врага.

— Как⁈ — выдохнул Баянчур, едва веря в происходящее.

Хурил-Таш соскочил на скаку с коня, уступая его хану, и, повернувшись, пояснил:

— Мы поймали лазутчика. В ущелье тебя ждала засада. Под плетью сознался: хотели выманить войско, и ударить в спину — по ставке. Убить кагана, обезглавив каганат. Толун развернул отряд. Мы успели.

Баянчур ощутил, как по позвоночнику пробежал холод. Это была измена. Если бы он не задержался сегодня утром… Если бы не случайный пленник…

Если бы…

Он обернулся. Где отец?

Баянчур кинулся к отцу. Каган лежал на земле, стрела торчала из бедра, кровь пропитала одежду. Он был жив, но бледен.

— Отец! — он опустился рядом. — Мы отбили ставку.

Каган приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, словно затянутый дымом. Он что-то хотел сказать — но только застонал.

— К шаману. Живо! — резко бросил Баянчур багатурам. — Осторожно. Не трогайте стрелу!

Он встал, и в его голосе уже звучала сталь:

— Двое со мной. Тургун, Кюля! Найдите мою жену. Она должна быть у Кюль-Барыса. Но, возможно, они уехали уже. Тогда догоните и скажите, чтобы возвращались. Здесь безопасней.

— Пожар — потушить.

— Хурил-Таш, ты отвечаешь за раненых.

— Остальные — осмотреть всё вокруг. Но врага не добивать. Привести ко мне. Мне нужно знать, как они прорвались и кто пустил их в ставку.

Баянчур был с одним из пленных, когда к нему подошёл Тургун. Лицо напряжено.

— Кюль-Барыс в своём шатре. Клянётся, что твою жену к нему не приводили. Мы её пока не нашли.

Баянчур онемел. Сердце сжалось. В голове вспыхнул сон. Она. В крови. С ятаганом. Одинокая. В степи.

Он зарычал — глухо, яростно. Вскочил. Голова закружилась, перед глазами заплясали красные точки — хан был в ярости.

— Ищите её! Всю ставку прочесать! Найдите её! — не своим голосом прокричал он.

Это был рык зверя, которому вырвали сердце.

Один из багатуров хотел возразить — мол, может, она уцелела, может, скрылась… но Баянчур уже не слышал. Он бежал, заглядывая в шатры.

Повсюду мёртвые. Кровь.

— Найдите стражу! Может, кто-то жив!

Он шёл через дым и гарь, отдавая приказы и проверяя раненых. Возле каждого убитого останавливался на миг. Тех, кто могли говорить — спрашивал. Но никто не видел и не знал, где его жена.

Он дошёл до шатра советников. Пусто. Ни одного живого.

Хан тяжело вздохнул, лицо серое от дурного предчувствия. Повернулся — и пошёл к своему шатру, чтобы переодеться, собрать отряд и отправиться на поиски.

И остановился.

У входа в его шатёр, опершись о копьё, с перемотанной рукой сидел Таскиль. С закрытыми глазами, но живой.

Вокруг него — следы крови. Щит, ятаган — на земле. Лицо — чёрное от крови и гари.

Баянчур вскинул руку к ятагану. Если он её не спас… если он её бросил… — он умрёт. Но также хан помнил, что Таскиль спас кагана на поле боя. Поэтому смерть его будет быстрой.

Его рука замерла на рукояти. Надо выслушать. До казни. Узнать, что случилось.

Баянчур заставил себя разжать пальцы, сжав их в кулак так сильно, что хрустнули костяшки. Сделал шаг вперёд.

— Говори, — прохрипел он. — Где моя жена?

Таскиль открыл глаза.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Таскиль с трудом сглотнул. Его губы потрескались, голос хрипел. Он опёрся на копьё и, превозмогая боль, поднялся, перенеся вес на одну ногу. Одежда была пропитана кровью и пылью. Но он стоял — прямо, стараясь не морщиться, как и подобает багатуру.

— Хан… — начал он, выпрямляясь. — Ваша жена… хатун… не пожелала покинуть ставку. Она… взяла мой лук. Остановила троих… стрелами. Спасла кагана. Потом вас…

Он замолчал, закашлявшись. С трудом перевёл дыхание.

— Когда… меня ранили, она… — хрип. — Перетащила за шатёр. Перевязала…

Каждое слово отзывалось болью, но он старался чётко излагать события. Однако хан почти не слушал. Не мог. В ушах— стучала кровь. Стук сердца сливался с нарастающим гулом в голове, как приближающаяся буря.

Он сделал шаг. Второй.

Внезапно — схватил Таскиля за горло. Хватка — железная, держит крепко, как петля аркана. Подтянул его ближе к себе, вплотную — чтобы видеть зрачки, в которых плескались боль и преданность.

— Где. — дыхание хана обжгло лицо Таскиля.

— Моя. — лицо Баянчура вблизи было пугающим.

— Жена. — это был уже не голос — рёв дикого зверя.

Таскиль хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Только поднял дрожащую руку — и указал на ханский шатёр.

Пальцы хана медленно разжались.

— Увести. К лекарю, — коротко бросил он стражникам. — Охранять. Глаз с него не спускать.