Ли Юн сидела с женщинами. Ровная спина, безупречная осанка, ни одного лишнего движения. В руках — деревянная чаша с настоем. Она слушала, когда говорила Ашлик, отвечала коротко, вежливо, негромко. Словно ничего не случилось. Словно Гизем не хихикала у неё за спиной сегодня днём. Словно она вовсе не была той, о ком шептались.

И это… раздражало. Он защитил её. В этот раз. Не словами — делом. Выслал ту, что осмелилась бросить тень на его жену. Сделал так, что даже самые дерзкие девицы отводили взгляд при её появлении. А она… молчала.

Где была та девушка, что смотрела на него с вызовом? С ним — гордая, непокорная. А с женщинами — тиха и молчалива. Что ей стоило⁈ Вцепиться Гизем в волосы, выволочь из круга. Отхлестать по щекам. Хоть что-то сказать — пусть даже по-китайски, пусть её бы и не поняли, но почувствовали бы её гнев. Ашлик ведь вмешалась. А она — нет.

Он бы предпочёл, чтобы жена вырвала той языкатой девчонке пару прядей, показала характер, сказала хоть слово. Она, как ему доложили, просто продолжила вышивать. Как будто ничего не было. А потом молча ушла.

Он резко отставил чашу. Поднялся. Вышел из круга света и пошёл прочь — в темноту, к стойлам. Был зол на неё, на себя… За то, что ожидал слишком многого от жены. И в жизни… и в постели. За то, что у него вдруг появилась слабость — его женщина.

Он оседлал жеребца сам. Скакал до тех пор, пока ярость не поутихла. Возвращался мокрый от пота — и всё ещё злой. Он обмылся у бочек, выливая на себя холодную воду ладонями, будто смывал не пыль дороги, а свою — глупость и надежду на взаимную страсть. Словно пытался вытравить это чувство.

И вдруг — решился. Хватит — ждать, угадывать, вести себя, как мальчишка, что ищет взгляда своей первой женщины. Приду. Возьму. Без слов. Без глупых ожиданий.

Кивнув страже — те молча растворились в тени, — он откинул полог шатра… и застыл.

Она стояла ко входу спиной, стягивая тунику через голову. Свет от жаровни ласкал её кожу — пробегал вдоль позвоночника, по лопаткам, касался тонкой талии, задерживался на округлых бёдрах и гладких ягодицах.

Ли Юн повела плечами и потянулась, слегка выгибаясь. Он не дышал. Не двигался. Смотрел — как хищник, почуявший добычу и готовый к прыжку.

И тут она повернула голову. Медленно. Только на половину — манящий взгляд через плечо из-под ресниц.

Он двинулся вперёд, тяжело ступая, — с огнём, который копился весь день, и жаром, который требовал выхода.

Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Обнял её сзади, резко прижавшись своей грудью к ее спине. Он блуждал руками — по талии, по животу, по груди. Она прерывисто дышала, но не отстранялась. Боролась с собой, чтобы не запрокинуть голову назад. Она хотела ощутить вкус его губ, но не посмела просить об этом. Он — главный, она — послушно следует за ним. Как учили.

Он не просил. Он брал. Схватил. Прижал. Плотно. Вдавливаясь бедрами в её ягодицы. Его дыхание сбивалось — хриплое, тяжёлое.

— Ты моя, — выдохнул в её шею, горячо. — Моя.

Он сорвал повязку с её груди — торопливо, неаккуратно. Целовал плечи, ключицы, изгиб шеи и острую линию челюсти — всё, до чего только мог дотянуться. Её кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Она чуть повернула голову — и встретилась с его взглядом. Тёмные, глубокие, как ночное степное небо, его глаза были распахнуты, затоплены голодом. Он не дал ей заговорить — но уловил её безмолвную просьбу. Приник к её губам — жадно, влажно, с нажимом. Одной рукой обхватил её шею, ладонью скользнул к затылку, удерживая, как будто боялся, что она исчезнет. Другой сжал её грудь — сильно, почти грубо, еще сильнее притягивая к себе, буквально впечатывая в своё тело. Его бёдра двигались в такт этому желанию, неотвратимо, жёстко, ритмично. Он тёрся о неё — своим напряжённым членом, скрытым под одеждой, о её обнажённую попку. Через ткань она ощущала его — горячего, твёрдого, настойчивого. Она чувствовала, как каждое его движение, каждая мышца — напряжены до предела. Он едва сдерживался.

Оторвавшись от её губ, он провёл ладонью по её груди, наклонился к самому уху и прошептал — низко, чуть глухо, на её языке, с лёгким акцентом, который только сильнее подействовал на неё:

— Мэй ли. Красивая.

Затем резко развернул её к себе. Не дав времени опомниться, он склонился и приник к её груди. Его губы были жадными. Он не спрашивал. Целовал, посасывал, обводил соски языком, наслаждаясь её вкусом. Руки крепко удерживали талию жены, не отпуская ни на миг. Пальцы изредка скользили вниз, к ягодицам. Властно поглаживали, сжимали, усиливая её трепет и подводя всё ближе — к той грани, за пределами которой уже нет возврата.

Она пыталась молчать. Держать свои эмоции в узде. Но тело выдавало её — спина выгибалась, а бёдра дрожали. Она прикусила нижнюю губу — отчаянная попытка сдержать стон, чтобы не выдать себя.

Он оторвался от неё, выпрямился, и, глядя прямо в глаза, спросил хрипло, с упрямой настойчивостью:

— Хао ма? Хорошо?

Она молчала, цепляясь за остатки контроля, за хрупкую сдержанность, что трещала по швам.

— Шоу ба. Скажи.

Она закрыла глаза, будто пыталась спрятаться от собственного желания — и всё же прошептала, едва слышно:

— Хао… ээээн…

И в этом её протяжном «Хорошо… дааа…» отражалось всё: пульсирующий жар внизу живота, слабость, предательски разлившаяся в ногах, и то, как тело само тянулось к нему, к его губам, подчиняясь зову, от которого уже невозможно было укрыться.

Баянчур уложил её на циновку. Он не мог больше ждать — жаждал вкусить её. Шкура под её телом была тёплой, пахла костром, солью и кожей. Его запах — мужской, густой, тягучий — обволакивал. Он сбрасывал одежду, не отрывая от неё взгляда. Воздух между ними задрожал от жара.

Он раздвинул девичьи бёдра одной рукой. Второй, едва касаясь кожи, провёл по внутренней стороне бедра — и она задохнулась.

Он провёл ладонью по её животу — медленно, тяжело, будто оставляя след. Кожа у неё вспыхнула — от жара, идущего от него, слишком близкого, почти обжигающего. Не дав Ли Юн опомниться, хан уже скользнул ниже — к центру её желания.

Он целовал — сначала чуть выше. Неторопливо. Как будто дразнил, испытывал её пределы, а может, просто наслаждался: её запахом, вкусом и едва сдерживаемым напряжением под пальцами и губами.

Она вдохнула резко, почти в панике — хотела оттолкнуть. Не его. Себя. Свою реакцию, вспышку удовольствия, растущее, неудержимое желание. Но он уже наклонился — и коснулся губами самого уязвимого места на её теле.

Жадно. Глубоко.

Когда он впервые провёл языком по её чувствительной плоти — она замерла. Как будто на мгновение вырвалась из собственного тела, и только дрожь, пробежавшая по позвоночнику, вернула её обратно.

Его губы были горячими, язык — влажным, настойчивым.

— Нет… — выдохнула она на китайском, почти шепотом. — Нет…

Она не хотела чувствовать это. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком яркие эмоции. Она теряла контроль, а вместе с ним — и власть над собой. В панике она инстинктивно прикрыла ладошкой промежность. Но он не остановился. Держал её бёдра — крепко, жёстко, не давая закрыться. И продолжал — целовал, лизал, посасывал и её пальчики, и то, что они тщетно пытались от него скрыть. То её самое сокровенное, что она судорожно пыталась спрятать.

Он поднял голову. На губах — её вкус. Уйгурцы не считали подобные ласки зазорными. В степных традициях телесная близость никогда не была отделена от силы мужчины. Напротив — мужчина, умеющий довести женщину до дрожи, считался умелым. Это было мастерство — сродни владению саблей или умению вести переговоры.

Он знал это по разговорам у костра, по намёкам воинов, по насмешкам старших, что любили поддразнивать юнцов: «Не знающий тела женщины — что всадник без стремян». В степи сила мужчины мерилась не только в бою. Умение доставить женщине удовольствие считалось делом тонким, почти искусством.