Женщины не говорили о прошлой ночи, когда Ли Юн вошла в шатёр роженицы. Но всё изменилось. Теперь ей пододвигали подушку — как знак: сядь ближе, ты своя. Уступали лучшее место у рамы, предлагали тонкие нити, показывали узоры, ожидая её одобрительного кивка или улыбки, обращаясь к ней, как к старшей. Ни одна не произнесла вслух, почему. Никто не упомянул — даже в тихом разговоре между собой — что она спасла жену багатура и младенца. И не потому, что хан публично велел всем молчать. Среди кочевых женщин уважение редко выражалось словами. Оно пряталось в мелочах: в месте у очага, которое тебе уступили; в чаше, которую поставили первой; в нити, которую доверили твоим рукам.

И хотя Ли Юн спасала младенца не ради признания, оно пришло. Тихо. Как это бывает там, где чувства важнее слов. Это была мудрость женского круга — негласная, как старинный узел на поясе: знак, что виден лишь своим. Если ты дала жизнь — ты одна из нас.

Ли Юн сидела спокойно. Вышивала. Слушала, как рядом щебечут, перебрасываются короткими новостями и советами. Голоса сливались в мягкий поток — будничный, но тёплый.

И в этом шуме — она уже была не гостьей.

Позади кто-то сдвинулся. Шорох. Тихое хихиканье. Ли Юн не обернулась — даже когда поняла, о чём именно говорят.

— … хан тогда впустил нас в шатёр обеих. Он был… нетерпелив.

— Тише ты, — шикнула соседка, но голос её был скорей приглушённым от восторга, чем стыда.

— … а до этого ещё звал Басар отдельно. И не раз. Потому что она лучше всех. Хан никогда от неё не откажется. Говорят…

Ни одно слово не было обращено к ней — и всё же каждое пронзало, как кинжал. Гизем сидела чуть позади рядом с молодой девушкой, с которой и перешёптывалась. Говорила тихо, тоном сладким и вкрадчивым, как мёд с полынью — тягучим снаружи, горьким под языком.

Ли Юн напряглась. Стежок сбился. Она подняла глаза — вперёд, на степь. Она слышала. Все слышали. Даже если делали вид, что нет. Но она не поджала губы, не вскочила, не отвернулась. Только аккуратно расправила нить. Сделала следующий стежок.

Среди женщин наступила звенящая тишина. Шорохи стихли. Щебет умолк. Даже птичий крик над головой показался чужеродным.

Потом — скрип. Кто-то встал. Раздался голос Ашлик:

— Какие же вы — балаболки, — сказала она негромко, но в её голосе был металл. — Это не базар. Это — священная работа. Когда женщины ткут — язык должен молчать. А вы языки свои распустили, болтаете, будто вы не дочери рода, а жусан — перекати-поле, что корней не знает и стыда не ведает. А ну вон отсюда. Пока я вам углём языки не прижгла.

Гизем побледнела. Её подруга-сплетница вспыхнула и вскочила, будто ошпаренная. Одежда её задела чей-то узор — кто-то недовольно шикнул. Остальные женщины — молча, но с явным осуждением — отвернулись. Гизем с подружкой метнулись прочь, будто земля под ними загорелась.

С минуту стояла тишина. Потом, будто по приказу, женщины вновь склонили головы, вернувшись к своему делу. Кто-то поправил узор, кто-то расправил ленты, и шорох шерстяной нити снова зазвучал, как ветер в траве.

— Без стыда, — пробормотала одна, не поднимая глаз. — У ханского круга языком не трясут.

— Кто свою цену знает — молчит, — отозвалась другая. — Кто цену потерял — треплется, чтоб хоть шумом прикрыть свой позор.

Одна из пожилых женщин, с резкими скулами и прямой спиной, глубоко вздохнула и перевела взгляд на Ли Юн:

— Не обращай внимания, чырайым. Мужчины не ту женщину помнят, с кем делили ночь в прошлом. А ту, к чьим рукам они возвращаются сами в настоящем и с кем разделят старость в будущем.

И рядом, почти шёпотом, другая добавила:

— Он может взять любую. Но каждую ночь возвращается в шатёр к тебе.

Это было не заискивание. Это была поддержка.

Ли Юн опустила взгляд, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Но всё равно вышивка плыла перед глазами.

Ашлик подошла и присела на корточки рядом с Ли Юн, будто разглядывая узор.

— Прошлое мужа — это как пепел, — сказала она, глядя той прямо в глаза. — Его сметают и выбрасывают. Ты не должна оглядываться, чырайым. Только вперёд.

Ли Юн кивнула. Медленно. Но внутри… впервые — разгоралось пламя, которому она не знала названия. Оно лизало ей грудь изнутри, тянуло жилы, обжигало горло. Она слышала этот голос, это «звал Басар…», этот «не раз…» — и будто яд заполнял её душу. Представив, как — Басар — смеётся, запрокинув голову, как прикусывает губу, ложась на войлок, как выгибается под рукой хана… Ли Юн чуть не выронила иглу. Сердце колотилось. Ей вдруг захотелось вцепиться в волосы той красивой девицы, сбить с неё эту насмешку и тащить, тащить по траве, пока из косы не вылетят все бусины. Хотелось закричать: «Он мой! Мой, слышишь⁈ Не тронь его, я — его жена. Ты для него — никто!»

Он был с ней две ночи назад. Его горячая кожа, его сбитое дыхание, его руки, губы, что пронеслись по ней, оставляя следы глубже ожогов. Он шептал ей на ухо, целовал в шею, гладил живот — будто берёг. Он был в ней, над ней, вокруг неё — тяжёлый, жадный. Её. И даже когда она засыпала, чувствовала: его дыхание — у виска.

Она была не первой. Но она станет последней.

Тот день прошёл в молчании — словесном, но не внутреннем. Пока руки двигались по ткани, мысли уводили её в бескрайние степи: к шатру хана, к его дыханию, к воспоминаниям о ночи. К тому, что он говорил шёпотом. И к тому, чего не сказал.

Вечером она вышла из женского круга, сохранив лицо, как и подобает ханской жене. Но в груди — всё ещё звенел тот голос, змеиной гладкостью ползающий по спине: «Он не откажется… она лучше всех…»

Она не знала, слышал ли хан. Не знала — скажет ли ему кто-то. И не хотела быть той, кто жалуется. Она не знала, что то, что осталось непроизнесённым в женском кругу, уже разносилось шёпотом по ставке.

В другом шатре, где говорили о границах и караванах, хан уже знал.

Совет закончился раньше обычного. Хан не стал выслушивать все доклады на сегодня. Только самые важные. Он сидел, опершись подбородком на руку, слушая, казалось бы, рассеянно. Но его военачальники, что знали его близко, видели — он не был рассеян. Он выжидал.

Когда слово дошло до Кюль-Тегина, советника старшего ранга, тот встал и склонился в поклоне. Мужчина преклонных лет, с длинной, аккуратно подстриженной бородой и проницательным взглядом. Его род вёл происхождение от торговцев из Самарканда, давно ставших не просто купцами, но и влиятельными посредниками при дворе.

Имя он носил громкое — в честь великого полководца, некогда брата самого Бильге-кагана, умершего в 731 году. Но, как шептали за его спиной, если тот Кюль-Тегин ковал славу мечом, то этот — пером, шёлком и долгими разговорами у очага.

— Владыка, — начал он, — караван в сторону согдийской границы готов. Мои люди — люди слова. Но потребуется личное присутствие старшего.

— Поезжай сам, — отозвался хан тихо, не поднимая головы. — И дочь возьми. Говорят, у неё язык бойкий — пригодится в переговорах. Пусть послужит делу, раз уж так рвётся быть услышанной.

Кюль-Тегин чуть вздрогнул. Это было не предложение — приказ. И унижение. Его дочь — Гизем — привыкла к шатрам правителя, к мягким подушкам и вниманию. А теперь её ждёт — пыль, холод ночей и караванный путь, где никому нет дела, кто она. Да при этом — практически открыто сказали, что она не умеет держать язык за зубами, а значит, недостойна близости ко двору Кагана. И как теперь выдать замуж девку, про которую шепчут, что у неё язык длиннее косы?

— Да будет так, владыка, — склонив голову, ответил он, уже просчитывая про себя, кому успеть сосватать Гизем, пока её имя не стало товаром, от которого отмахиваются даже задаром.

Никто не спорил. Никто не спросил: зачем дочери ехать. Все всё поняли. Советник впал в немилость, и виновата в этом его дочь.

Вечером, за ужином, хан сидел на возвышении — молча, почти недвижим. Воины ели, говорили вполголоса, смеялись над чем-то. Огонь потрескивал в жаровне, чадил ровным дымом. А он… смотрел на неё.