Ли Юн отвернулась и пошла дальше. И подумала — почти с тоской:

«Мужчины. О, как же трудно их понять!»

Ма Суань уверяла, что главное — знать, когда молчать, когда оголиться и как посмотреть, взмахивая ресницами. Но она никогда не рассказывала, как понять, что у них в голове, когда они сначала рычат, потом улыбаются, нарочно подставляются под удар, чтобы кого-то ударить — и при этом считают, что поступили мудро.

Ли Юн невольно сравнила утреннее поведение мужа с поведением мальчишек, живущих в ставке. И, возможно, она была не так уж далека от истины. Но она еще не знала, что влюбленный мужчина хуже любого босоногого сорванца.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Ли Юн сидела на меховом ковре возле очага в шатре хана рядом с Ашлик, которая пришла показать ей, как заворачивать кусочки поджаренного мяса в солёные, пахнущие уксусом листья — для всадников, что завтра провожали посла и его свиту обратно в Поднебесную. Такие свёртки готовили не каждый вечер, а только в особых случаях: перед дорогой, охотой или важными выездами. По обычаю, пищу в дорогу должны были приготовить руки жены хана — на удачу и для придания сил. Это считалось и знаком почёта, и оберегом в пути.

— Считается, рука жены — к защите. Особенно если хану она по вкусу. — усмехнулась Ашлик.

Ли Юн внимательно слушала объяснения Ашлик и неловко, но старательно повторяла её движения: клала кусочек мяса на лист, сворачивала края, прижимала пальцами. Получалось не так аккуратно, как у жены советника: то лист расползался, то сок выступал сбоку, но с каждым разом — всё лучше и лучше. Листья чуть хрустели под пальцами, жир тёк по ладоням, и в воздухе висел густой аромат — дым, соль, специи, навар. Ашлик не хвалила, но больше не поправляла — только бросала короткие взгляды и молча передавала новые куски мяса. Слов не требовалось — только руки, взгляды, тепло огня и негромкая женская тишина.

Но Ли Юн всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на листья. А на него.

В этот вечер её муж — хан Баянчур — не прикоснулся к пище. Он сидел чуть поодаль, опершись на колено, глядя в огонь. Пальцы лениво потирали шею, словно сдерживал бурю внутри. Его любимое блюдо с жирным бульоном остывало в деревянной чаше — он так и не взял ложку в руки.

В нём не было гнева. Но и покоя — тоже. Ли Юн не мешала. Просто продолжала заворачивать мясо, стараясь не смотреть — и всё равно наблюдала, пытаясь понять, что его так волновало.

— На сегодня хватит, — пробормотала Ашлик, встряхнув ладони. — Остальное доделают рано утром.

Она встала, собрала свёртки в плетёную корзину, бросила короткий взгляд на хана и вышла, откинув полог. Ли Юн тихо прибралась, сложила полотенце, вытерла руки в горячей воде с настоем корня пиона.

Хан с трудом встал, словно каждое движение отдавалось болью в теле. Он собирался идти туда — к юрте кюнчи. Он не знал, слышала ли жена, что сейчас происходило внутри — у повитухи, помогавшей женщинам при родах.

Но когда он потянулся к пологу, краем глаза заметил: Ли Юн поднялась следом. Не спросила. Не позвала. Просто пошла за ним — тихо, как тень. Он повернулся, будто хотел приказать ей остаться… Он не хотел, чтобы она снова смотрела в лицо смерти. Не должен был позволять. Она не знала ни роженицу, ни его воина. Не обязана была идти.

И в то же время — он надеялся, что она пойдёт. Потому что рядом с умирающей женщиной ему была нужна именно она. В нём всё ещё жила боль утраты матери — той, кого он не сумел спасти. И где-то глубоко упрямо билась мысль: «а вдруг у неё получится». Хоть чем-то — словом, присутствием, тёплым взглядом… Поднебесная славилась своими лекарями.

Хотя он и понимал тщетность этой надежды. Она — принцесса. Разве принцесс учат лечить?

Он не знал. Но остановить — не смог.

А она не тянула за рукав. Просто стояла — спокойно, прямо, не отводя глаз, в которых было упрямство. Привычное. Беззвучный вызов.

Он выдохнул. Кивнул. И пошёл к выходу. Она — за ним.

Юрта повитухи стояла чуть в стороне от станового круга. Вокруг собрались мужчины: отцы, братья, сородичи. Они не разговаривали — только стояли в тени, молча. Один терзал кнут, перекручивая его между пальцами. Другой пил кумыс — жадно, как будто хотел запить страх.

Слабые стоны просачивались сквозь щели. Несколько женщин — пожилых и молодых — сидели у входа на корточках. Их лица были усталыми, они напряжённо прислушивались к тому, что происходило в юрте. Ни одна из них не проронила ни слова, когда подошёл хан.

Мужчины расступились. Баянчур шагал уверенно, не глядя по сторонам. Увидев за его спиной женщину — его жену, — несколько человек вздрогнули. Один открыл рот, словно хотел спросить, но звук так и не сорвался с губ. Хан не остановился. Не замедлил шага.

И Ли Юн шагнула за ним в проём.

Внутри юрты пахло потом, кровью и страхом. На пологе лежала женщина, совсем юная, с лицом девочки. Глаза — распахнуты, но мутные. Волосы — липкие от пота.

Кюнчи — пожилая, с лицом, сморщенным, как сушёное яблоко — бормотала заговор и водила рукой по воздуху. Другая рука лежала на животе женщины. Когда вошёл хан, она вскинула глаза, но не встала. Только вздохнула — тяжело, устало:

— Поздно… — прошептала она по-уйгурски. — Душа уже уходит. Надо звать шамана.

У стены стоял военачальник — багатур, муж роженицы. Мощный, с квадратными плечами, но сейчас — сгорбленный, будто под ударами невидимого врага. Лоб упирался в несущий шест юрты, будто ища в нём опору. Плечи ходили ходуном, дыхание было тяжёлым, срывающимся — как у зверя, загнанного в ловушку.

Юн Ли хотела подойти к роженице — но мужчина шагнул вперёд, закрывая проход.

— Не надо… — выдохнул он, обращаясь к хану. — Уже ничего не поделаешь. Пусть уйдут с честью.

— Уйдут, если ты с этим смирился, — твёрдо сказал Баянчур. — Я — нет.

Положив руку на плечо, он отвёл воина в сторону, слушая, пока тот глухо объяснял: воды отошли давно, схватки шли часами, а после того, как в стане протянулся глухой гул рога, возвестивший об окончании ужина — всё прекратилось. И с тех пор повитуха молчит. Никто не знает, как помочь.

Ли Юн мельком взглянула на мужа — он слушал внимательно, но глазами следил за женой.

Она прошла внутрь. Молча. Опустилась рядом с женщиной. Осторожно коснулась запястья. Пульс — тонкий, нитевидный. Ноги — ледяные. Губы — серые.

— Ци уходит, — прошептала она на китайском, скорее себе.

Кюнчи склонилась ближе, не поняв слов, но услышав интонацию. Хмуро сдвинула брови.

Ли Юн поднялась. Не сказала ничего — просто встала и вышла.

Один из мужчин попытался остановить её у выхода:

— Что она…?

Но Баянчур шагнул вперёд, встав между ними.

— Пусть.

Он не повысил голос, но в тоне не было ни тени сомнений.

Женщины у входа переглянулись. Одна — молодая, с круглым лицом — прижала ладони к губам и заплакала.

Один из старших воинов глухо сказал:

— Приведите шамана.

Один из мужчин кивнул и исчез в темноте.

А Баянчур шагнул за женой. Не окликнул, не спросил — просто пошёл рядом, как щит. Они молчали, но шагали в унисон.

У входа в шатёр он придержал полог, как это делают не ханы, а мужья. Она вошла первой. Хан же, как только убедился, что она внутри, вернулся к юрте роженицы.

Костры начинали гаснуть. Воздух стал холоднее и жёстче. Над ставкой повисла напряжённая тишина: все знали, что смерть бродит где-то рядом.

Баянчур стоял в стороне, чуть в тени, будто не решался вернуться под полог. Он молчал. Лицо его было непроницаемым, но пальцы на поясе двигались — еле заметно, будто отмеряли шаги времени. Он сжимал челюсть, словно хотел что-то крикнуть — себе, судьбе, небу. Но молчал.

Когда послышались шаги за спиной — он не сразу повернулся, решив, что пришёл шаман. А когда повернулся, замер, не двигаясь.

Ли Юн вернулась.

Уже в другой одежде — в тёмной подпоясанной тунике. С волосами, убранными под платок. В руках у неё был свёрток: нож, платки, кожаная тряпица с иглой, сушёные листья полыни и зола в маленькой керамической банке.