Его челюсти сжались, дыхание стало рваным. Он тяжело навис над ней, провёл рукой по её бедру — и большим пальцем нащупал её клитор. Провёл по нему круговыми движениями — жёстко, требовательно, пытаясь сорвать с её губ хоть какой-то звук.

Но она зажалась. Полностью. Попыталась отвернуться. Влажность между её бёдрами была невыносимо горячей и манящей. Она была возбуждена. Тогда почему она оставалась холодной? Этот контраст сводил его с ума. Он почувствовал, как ярость сплетается с вожделением — и уже не смог остановиться.

В этот миг что-то внутри него лопнуло. Глухо зарычав, он вжал её бёдра в лежанку и начал двигаться. Глубоко. Жёстко. Быстро.

Он толкался в неё, чувствуя, как она остаётся неподвижной, как, стиснув зубы, сквозь боль она теперь терпела его похоть. Но он уже не мог остановиться. Он вбивался в неё всё быстрее и глубже.

Туго. Горячо.

Её кожа трепетала под ним. Её чувствительные после его ласк соски тёрлись о его грудную клетку при каждом движении. Он вцепился руками в её ягодицы — сжал их сильно, грубо, впиваясь пальцами в плоть. Тянул её навстречу своим толчкам, заставляя принимать его глубже — вдавливаясь до упора, до последнего миллиметра

Он целовал её шею. Теперь уже грубее, будто наказывая. Оставлял влажные, горячие поцелуи и засосы у её уха, на ключице, на шее.

Её запах, её кожа, её тугая плоть — всё опьяняло его. Плавило рассудок.

Он злился. На неё. На себя. На свою слабость перед ней.

Её красивое лицо. Тонкая шея. Полные губы. Всё это было слишком желанным.

Темп становился всё жёстче. Он скользил внутри неё, а её тело охотно принимало каждое движение его бёдер. Он чувствовал, как надвигается оргазм. Рано. Слишком рано. Он застонал — тяжело, глухо, уткнувшись лицом в её шею. Попытался сдержаться, оттянуть момент.

Но вдруг… он услышал это.

Тихий, почти беззвучный вздох. Её дыхание на его коже. Тёплое, прерывистое, скользнувшее по его уху и шее.

Она выдохнула. Невольно. Не громко. Это был даже не стон.

Это был… невольный отклик на его вторжение, который он так ждал, — живой, трепещущий, который она не успела сдержать.

И этого хватило.

Его член дернулся внутри неё.

И оргазм накрыл его.

Он остался внутри неё, глухо застонав ей в шею. Его тело сотрясалось, он изливался в неё рывками — с тяжёлым выдохом, срывающимся рыком в горле, с дрожью в каждой мышце.

Он вжимал её в подстилку, вцепившись в её бёдра, а потом — замер. Сердце колотилось в груди. Дыхание вырывалось из лёгких тяжёлыми, хриплыми рывками.

Он знал, что в эту ночь потерпел поражение.

Не она сдалась ему.

Он сдался ей. Влюблённый в её плоть. Покорённый её молчаливой властью.

Когда всё закончилось, он остался лежать на ней — тяжёлый, горячий. Всё ещё глубоко внутри. Слушал, как она дышит под ним — тихо, прерывисто. Чувствовал, как её тело все ещё дрожит от натянутой, сдержанной страсти.

Она победила. Он в её власти. Краем глаза он заметил кровь — на покрывале, на её бёдрах. Яркое, алое пятно на белой коже.

Ли Юн лежала, не шелохнувшись. Только глаза её были открыты. Она смотрела на него. На сильное, красивое мужское тело. На его грудь, вздымающуюся от рваного дыхания. На мокрые от пота волосы. И внутри… внутри была гордость.

Он потерял голову. Из-за неё.

Он был таким — из-за неё.

Она была на верном пути.

Она лежала под ним, и в её груди было смятение… ей хотелось обнять его. Прижаться. Её пальцы едва не потянулись, чтобы прикоснуться. Провести по плечу. По его животу. По спине. Погладить по шее, почувствовать… Но она не двигалась. Она сдержалась.

Так учили. Так нужно. Он должен хотеть. Он должен привыкнуть, что она рядом.

Он лежал, тяжело дыша, не в силах говорить. А затем опустил голову и задышал ей в шею. Осторожно. Бережно.

Он ещё не знал, что она приручает его. Не лаской. Не улыбкой. А тишиной. И собой.

«Он должен жаждать. Должен терять себя. А ты — будь как ветер: неуловимой, свободной. Пусть сам гонится за твоим теплом», — звучали в голове слова Ма Суань.

Еще несколько мгновений он позволил себе просто оставаться в ней, чувствуя её дыхание и слабый, но живой трепет под ладонью. Затем, выдохнув — долго, сдержанно, — медленно поднялся, чтобы не придавить её своим весом.

Она лежала молча. Вся — в его семени, в его запахе и следах крови. Но не дрожала. Не пыталась отвернуться. Только тяжело дышала, будто сама с собой боролась — и победила. Он знал: внутри у неё бушевал ураган. Но снаружи — гладь. Лёд.

Он склонился, не торопясь, как делают с любимым жеребёнком, чтобы не спугнуть. Осторожно провёл пальцами по её бедру, по животу, туда, где на коже блестели их следы. Она не шелохнулась. Только губы чуть дрогнули. Он это заметил.

Затем он отошёл к очагу. Вернулся через несколько мгновений — с тёплой водой в бадье и мягкой тканью. Присел рядом. Намочил полотнище. И начал подмывать её.

Она озадаченно смотрела на него. Уход за женщиной не был обязанностью мужа в её мире. Но он не отводил взгляда, как будто это было для него естественным. Не долг. Желание.

Он мыл её осторожно, промывая следы крови, семени и пота, и лишь один раз позволил себе провести пальцами чуть дольше по внутренней стороне бедра — не чтобы возбудить, а чтобы запомнить. Насытиться видом. Ли Юн прикусила губу. Внутри всё сжалось — от того, как он трепетно касался, словно боялся навредить.

Когда он закончил, ушёл обмыться сам. После — вернулся и лёг рядом. Не коснулся. Только улёгся рядом, бережно укрыв её. И лежал долго, молча прислушиваясь к дыханию засыпающей жены.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Снаружи гудел утренний осенний ветер, натягивая кожаные стены шатра. Пламя в жаровне почти погасло — лишь угли потрескивали, отдавая слабое тепло.

Когда Ли Юн проснулась, она сразу поняла — его нет. Шатёр был пуст. Только её дыхание и шелест покрывала, в котором всё ещё хранилось чужое тепло. Тело помнило больше, чем разум хотел признать: тяжесть его рук, горячее дыхание на шее, резкость, с которой он входил, и странную нежность, появившуюся уже после, когда он отпустил контроль, излившись в неё.

Тишина.

Она выдохнула с облегчением — но не потому, что боялась. Нет. Просто сейчас — ей не хотелось играть. Ночью она сделала всё, как должна была: сняла тунику, приглашая; выгнулась, показывая шею и грудь — покорно и гордо одновременно. Молчала, сдерживая стоны, как учили — быть не ласковой, а недосягаемой. Недоступной. И потому вожделенной.

Наставница Ма Суань учила — быть сокровищем, за обладание которым мужчина должен быть готов пойти на всё. Но никто не предупреждал, что удовольствие будет таким… ярким. Что придётся глотать стоны, чтобы не выдать себя. А когда он кончал, рыча и вгрызаясь в её плечо, она почувствовала странное ликование. Хотелось прижать его, ласкать, гладить… Но поддаться этому искушению стало бы огромной, непростительной ошибкой с ее стороны. Потому что если позволить себе чувствовать — можно влюбиться. Как её мать. И забыть, кто ты. Стать просто женщиной — одной из многих. Ещё одной женой. Или наложницей, которой легко пренебречь. Лянь Чжи предупреждала: «Ты не должна любить — ты должна быть любимой». Это он должен потерять голову. А она — лишь позволить себя любить.

Она резко выдохнула, стряхивая с себя опасные мысли, как шелковую вуаль с плеч. Нет. Сейчас не время. Сейчас — время для тишины. Для покоя. Для чашки горячего настоя, что согреет изнутри и остудит голову. Надо собрать себя обратно — по кусочкам, разбросанным ночью между дыханием, пальцами, телом. Потому что чувства — это слабость. А слабость опасна.

Она медленно потянулась, изогнув спину, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Тело было странно живым — чуть ныло, между бёдер саднило, но нигде не болело. Она встала, сбросила покрывало и накинула лёгкую тунику из тонкой, но плотной шерсти, привезённой из Хотана — нефритово-зелёную, с вытканным на подоле узором драконьих хвостов. Завязала пояс, склонилась к ящику с гребнями и заколками, заплетая волосы — туго, по-степному, как носят жёны ханов.