Хан посмотрел на Ли Юн. Она уже поднялась, собирая свои записи, травы и перевязки — снова в привычной, скромной манере. Но в руках была та же уверенность, что и ранее, на совещании. А в глазах — жар, который не скроешь никакой покорной маской.

— Умна, — коротко сказал Баянчур. — Упряма. И не всегда спрашивает разрешения.

— Так это же хатун, — рассмеялся каган. — Гордая, как волчица. Попробуй-ка прикажи — укусит. Но за своего хана в глотку вцепится. Таких не держат на поводке. С ними идут рядом — если хватает духу.

Он откинулся на подушки, закрыл глаза.

— Ступайте. Мне нужен сон.

Они вышли вместе. Ли Юн шагала чуть впереди. Уже за пределами шатра ветер разметал её волосы, на щеках играл цвет заката, а в глазах — всё ещё плескалась энергия прошедшей беседы.

Баянчур шёл чуть позади. В его взгляде — тёплая насмешка и непривычная мягкость. Он протянул руку и, не говоря ни слова, взял её за пальцы — крепко, но бережно. Она чуть замедлила шаг, не оборачиваясь, но не вырвалась. Так они и пошли дальше — вместе, держась за руки.

Ветер тянулся за ними — прохладный, но ещё терпимый. Зима была близко.

Та самая, что испытывает стойкость людей, выдувает слабость из костей и приносит с собой не только холод, но и перемены.

Баянчур ещё не знал: эта зима изменит не только их с Ли Юн — но и весь каганат.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Зима 745 года.

Он проснулся, но не шевелился. Лежал, слушая, как потрескивает огонь в жаровне, а снаружи завывает ветер. Шерстяные занавеси на входе не впускали мороз. В шатре было тепло, тихо и уютно. Ли Юн лежала на спине, укрытая мехом до плеч, но не спала. Глаза были открыты, на лице — задумчивое выражение.

— Волнуешься? — прошептал он.

Она не ответила, только чуть кивнула.

Он провёл пальцами по её щеке — тёплой, гладкой.

— Сейчас я тебе помогу.

Баянчур коснулся губами её шеи. Затем — ключицы.

— Не мешай мне думать, — сказала она, но его рука уже скользнула по её бедру.

— Баянчур… — Она хотела остановить его, но он не дал. Перехватил её запястье, мягко удерживая.

— Тс-с. Не думай ни о чём. Просто лежи… и чувствуй, как тебя хочет твой хан.

Он склонился к её груди, поцеловал. Лизнул. Втянул сосок, согревая дыханием, наслаждаясь тем, как её дыхание сбилось.

Она стиснула зубы. Всё ещё боролась. Её рука легла на его щеку.

— Ты не честен, — прошептала она. — Делаешь это, чтобы я не думала.

Он повернул голову, поцеловав её ладонь и кивнул.

— Не думай. Ни о ком. И ни о чём. Только о нас.

Он двинулся ниже. Между её бёдер было уже тепло и влажно — несмотря на её сопротивление. Язык скользнул по пульсирующему местечку. Она дёрнулась. Вздохнула. Зарылась пальцами в его волосы, едва слышно выдохнув. Притянула его ближе.

Он не торопился. Он ласкал её, как умел ласкать только тот, кто знал каждый её изгиб, каждую чувствительную точку. Он приподнимал голову, ловя её взгляд — и, не моргая, вновь опускался к средоточию её желания, будто говоря: «ты для меня важнее всех».

Она сорвалась первой. Схватилась за его плечи, потянула вверх.

— Возьми меня.

— Сначала ты. Покажи, как жаждешь.

Он лёг на спину, потянув её на себя. Она, не колеблясь, оседлала его, наклонилась — и приняла его член в себя медленно, тяжело, со сдавленным стоном, двигаясь неспешно, будто проверяя, насколько он готов отдать контроль. Он не мешал. Смотрел. Вдыхал её запах — кожи, волос, жара её желания. Лежал, любуясь, как её чёрные пряди ложатся на грудь, щекочут ему живот, как румянец поднимается от шеи жены к её точёным скулам. Руки его скользили по её спине — от лопаток до бёдер. Когда она ускорялась, он прижимал её крепче — чуть грубее, чуть глубже, подсказывая ритм. Приподнимался, ловил губами вершинки сосков — горячие, тугие, — втягивал их в рот, заставляя её выдыхать и сдавленно всхлипывать.

Он скользнул рукой между их телами, нащупал её шелковистую, пульсирующую точку там, где было жарко и влажно, и начал ласкать, потирая большим пальцем — точно, знакомо, как умел только он. Она всхлипнула, откинула голову, обхватила его крепче дрожащими коленями — будто сама молила: «ещё».

Под его пальцами её плоть трепетала, звенела от напряжения. Она дышала всё чаще, судорожно вздрагивая, бедрами то прижималась, то откидывалась назад — как натянутая струна. Он чувствовал, как внутри неё нарастает волна. Её дыхание стало прерывистым, движения — резче. Она больше не могла сдерживаться. Подалась вперёд, опёрлась ладонями о его грудь. Щёки пылали, губы приоткрылись — с них срывались глухие стоны, прерывистые, с хрипотцой, всё громче. Она двигалась всё быстрее — терлась о него, прерывисто, рывками, как будто в отчаянном стремлении сорваться. Прижималась к нему самыми чувствительными, налившимися жаром местами, скользя по его телу — то мягко, то с нажимом, как будто каждое движение подталкивало её ближе к краю. С её губ срывались стоны, переходящие в тонкие, пронзительные крики с хрипотцой. Он простонал сквозь стиснутые зубы — чувствуя, как слишком быстро подступает оргазм… но не остановил её. Хотел бы — оттянуть удовольствие, но не смог. Слишком сладко было видеть, как она мечется на нём — жадная, влажная и властвующая над его телом. Он вцепился ей в бёдра, стискивая пальцами, как хищник, не желающий отпускать добычу.

А когда она сжалась — вся, разом, выгнувшись, зарывшись пальцами ему в плечи — он подхватил её за талию, зарычал сквозь стиснутые зубы и рванул на себя, вбиваясь снизу — резко, яростно, глубоко. Один особенно сильный толчок — и она закричала, пронзительно, с надрывом, протяжно. Рухнула на него всем телом, дрожащая, задыхающаяся. Её внутренние мышцы сжимали его в горячих спазмах, втягивали, держали плотно — и он не сдержался. Глухий стон вырвался из груди, почти звериный, когда он излился в неё — мощно, до конца, захлёбываясь в их общей волне.

Жена обмякла, уткнувшись щекой в его грудь.

— Ну и чем, по-твоему, это мне поможет? В убеждении Совета? — прошептала она, не открывая глаз, всё ещё пытаясь отдышаться.

Он сам ещё не пришёл в себя: грудь тяжело вздымалась. Медленно провёл пальцами по её спине, ощущая, как кожа подрагивает. Затем наклонился и поцеловал её в плечо.

— Забудь про совет. Думай о муже. И о том, что тебя ждёт этим вечером, — сказал он, спускаясь губами по её телу, оставляя влажный след на её груди, животе… всё ниже.

— Это была только первая часть утра, — добавил он с хриплой усмешкой, поймав её удивлённый взгляд. — Я тебя не отпущу, пока не перестанешь думать совсем.

Хан своё слово сдержал. А спустя пару часов — уже одетая, с покрытыми волосами и серьёзным лицом — она шла рядом с ним в сторону шатра Совета. Как будто и не было утренней страсти, дрожи в коленях и его губ на её коже. Только ровная поступь, спокойный взгляд — а в глазах тот самый блеск, который предки кочевых народов называли знаком силы.

Солнце ещё не поднялось высоко, а воздух в шатре Совета уже был густым — от пара, поднимавшегося от мокрых плащей, застарелого пота, дыма и сдержанного раздражения.

Ли Юн вошла следом за мужем. Лицо — сосредоточенное, движения — размеренные. Только слегка дрожащие пальцы, сжимающие свитки, выдавали её волнение.

Старейшины уже сидели вокруг очага. Те, кого она знала по прежним советам в шатре кагана, кивали сдержанно, с уважением. А вот Токтак-бей — представитель знатного рода баргу, потомков великих воинов — сидел молчаливый, с лицом будто в камне высеченным. Он был глух на одно ухо, окружён сторонниками с вечно нахмуренными недовольными лицами, будто бы учуяли дурной запах. Лица — жёсткие, холодные, с прищуром. Ли Юн вспомнила слова Ашлик: семья Токтак-бея надеялась выдать Басар за будущего кагана. Но Баянчур выбрал её, опальную принцессу династии Тан.

— Совет приветствует тебя, хатун, — произнёс Токтак-бей, склонив голову. — Слово за тобой. Открой, зачем пришла.