Баянчур остался один. У входа. На миг — застыл. Одна-единственная мысль билась вместе с кровью в висках: только бы… жива… Позади — ветер с запахом гари. Впереди — шатёр. Тот самый. Там, где она была этим утром — тёплая, сонная, родная.

Шаг. Рука откинула полог. И хан — бесшумно — скользнул внутрь.

Перевёл дыхание, окинув взглядом шатёр.

Она стояла у кумгана — глиняного сосуда с водой. Одежда разорвана, перепачкана пеплом и алыми пятнами. Волосы сбились в спутанный узел, а под ногтями — чёрная грязь. Но она стояла. Живая. Целая. Грациозная, как дикая кошка, пережившая пожар.

Он ступил внутрь шатра, и его сапоги едва слышно скрипнули. То ли она услышала это, то ли почувствовала его взгляд, что впился ей в спину — но в следующий миг её плечи вздрогнули. Она обернулась не сразу. Сперва метнулась к сундуку — что стоял возле ложа. И прежде чем он понял, что происходит, в её руке блеснул ятаган. Она повернулась, подняв оружие и встав в защитную стойку — ноги расставлены, плечи расправлены, взгляд напряжён.

Он остановился. Не дышал.

Она его боится? Всё внутри него сжалось. Нет. Она не может. Он так долго приручал её: взглядом, словом, телом. Она не может бояться его.

Он сделал шаг вперёд.

Её ноздри раздувались, пальцы на рукояти побелели. Но она не отступила. Только сильнее сжала ятаган.

Он сделал ещё шаг.

И тут — из её груди вырвался сдавленный звук — не то хрип, не то всхлип. Она отбросила оружие и в следующую секунду уже кинулась к нему — с яростью, с отчаянием. Не успел он поднять руки, как она вцепилась в него, прижимаясь грудью к груди, трясущимися пальцами ощупывая его лицо, плечи, грудь — проверяя, цел ли, жив ли, настоящий ли.

— Во дэ… — прошептала она, прижимаясь к нему, хватаясь за ворот его одежды, за шею, будто боялась, что он снова исчезнет. — Хуожэ… хуожэ… хуожэ…

Он знал первое слово — «во дэ», что означало «мой». А вот «хуожэ»… прозвучало незнакомо.

Он замер.

Хуожэ?

Может, она звала кого-то? Или…

Но она продолжала — всё громче, всё отчаяннее, прижимаясь, не отпуская.

— Хуожэ…

Он заглянул в её лицо и увидел: слёзы текли по её щекам, но глаза — сияли. Она радовалась. И он понял. По тому как она дрожала от облегчения. «Хуожэ»… должно быть означало «всё в порядке».

Он не отвечал. Только обнимал и гладил её растрёпанные волосы, чувствуя, как тело под руками дрожит, как рыдания превращаются в хрип.

— Ша-гуа! — крикнула она по-китайски и ударила кулаком ему в грудь. — Ша-гуа… ты… ты! — она запнулась, всхлипнула, снова прижалась к нему, дрожа. — Я могла тебя ранить, понимаешь? — прерывисто выдохнула она, всматриваясь в его лицо. — Ты напугал меня до смерти… Ша-гуа!

Он усмехнулся. Это слово он запомнил ещё тогда, когда приезжал за женой в танский дворец. И слышал он его не в залах для почётных послов, а на заднем дворе, среди слуг. «Ша-гуа!» — кричали женщины, когда кто-то из их сыновей выбегал под ноги лошадям, когда упрямец — то ли муж, то ли брат — уходил в горы, забыв взять тёплый плащ. Так в Поднебесной бранились на родных и близких. На тех, кого любят. На глупцов и упрямцев. На своих.

Он не понял всех слов, но это было не важно. Потому что слышал в её голосе всё: страх, радость, облегчение, злость на него, на себя, на богов, что испытывают их, и на судьбу, что не даёт покоя.

Он просто стоял. И обнимал. Пока она била его кулаками, гладила, а потом снова ругала. И только усмехался — потому что понял: если его хатун ругается — значит, всё хорошо.

…И тогда его накрыло. Волной — стремительной, безудержной. Облегчением — тяжёлым, как дождь после засухи. Он не сказал ни слова — просто поднял её лицо и накрыл её губы своими. Грубо, голодно. Словно хотел убедиться, что она — не сон. Его руки сжали её в кольцо объятий так крепко, что у неё перехватило дыхание.

Но она не отпрянула. Не испугалась.

Ли Юн подалась вперёд навстречу ему, как натянутая струна. Вцепилась в его шею, обвила его руками, целовала его лицо, щеки, лоб, шею, как будто сама не верила, что он — хуожэ — живой. Что он рядом. Даже несмотря на пот, пыль, кровь, — её губы метались по нему, ловили, будто боялись снова потерять.

Он подхватил её под ягодицы — и она тут же обвила его ногами. Откинулась назад, запрокинула голову, застонала, выгнулась, а потом потянулась к завязкам на его одежде. Но тут его взгляд опустился — и он заметил: её грудь и руки в крови.

Баянчур замер.

— Где? — прохрипел он, поставив её на пол. Сорвал с её плеч тунику и стал осматривать грудь, живот и плечи — в поисках раны.

Ткань была пропитана кровью, особенно на груди — там, где грудная повязка. Он замер, затем схватил ткань и с силой рванул в стороны. Материя поддалась — с треском. Повязка упала.

Ли Юн вздрогнула, вцепилась в его плечи, но не отстранилась.

И он увидел: ни одной раны не было. Только ссадины, пятна чужой крови, и её кожа — целая. Целая!

Он шумно выдохнул, закрыл глаза, прислонился лбом к её груди. Потом, молча, потянулся к бочке с водой. Смочил тряпицу, начал осторожно смывать кровь с её кожи, шеи, плеч, живота. Его пальцы дрожали, движения были бережны — как у мужчины, что прикасается к живому чуду, вырванному у самой смерти.

Но она не искала утешения, в ней вспыхнул огонь — не ярости, нет — а жажды жизни. И страсти, что сильнее страха.

— Мой… — шептала она, снова и снова. — Мой…

Она хватала его за руки, тянула к себе, целовала, покусывала плечи и шею, пыталась сорвать с него одежду, шипела, будто дикий зверь в западне, когда он не давался ей, продолжая отмывать её ладони и лицо. А он смеялся — коротко, тихо, но в этом смехе была жизнь. Пока её рука не опустилась между ними. Она оттянула его штаны и, скользнув внутрь, сомкнула пальцы на его члене. И тогда — смех оборвался.

Он резко втянул воздух сквозь зубы. Глаза потемнели.

— Сама напросилась, — прохрипел он, отбросив пропитавшуюся грязью и кровью мокрую тряпицу в сторону. Его глаза тут же потемнели. — Теперь не отпущу.

И не отпустил. Уложил её на спину прямо на циновку, прижав бёдрами, не давая двинуться.

В его крови всё ещё пульсировал гнев, всё ещё звенело напряжение боя, но оно сменялось — медленно, неотвратимо — другим жаром — страстным желанием обладать ею здесь и сейчас.

Он гладил её горячими ладонями. По спине, по бокам, по дрожащим бёдрам, сжимая сильнее, вжимая в себя так, будто мог стать с ней одним целым. Она — его. Здесь. Сейчас. Пульсация внутри становилась невыносимой. Всё тело отзывалось болью — той, что приходит от невыносимого желания. Ему нужно было войти в неё, слиться, излиться в неё. Он стиснул зубы, удерживая себя. Ещё секунда — и… он припал к её груди — приник жадно, губами и языком лаская розовые, уже затвердевшие соски. Она застонала, выгнулась. А потом — резко — обхватила его поясницу ногами, прижимая к себе и безмолвно прося о большем. Его дыхание сбилось, он сжал её грудь грубо, по-мужски, щипая за соски, пока она не вскрикнула — и только тогда успокоил болезненные ощущения языком, облизывая кругами и целуя.

Ли Юн снова потянулась к его кафтану, чапану, пытаясь стянуть его с плеч. Но он сам, отстранившись от неё всего на пару мгновений, — одним движением — скинул верхнюю одежду, а затем и нижнюю рубаху, обнажив грудь, покрытую дорожной пылью и потом. А затем снова навис над ней, захватив губами правый сосок. Он не отпускал его, посасывая, пока она не задохнулась от остроты ощущений.

Целовала всё, до чего могла дотянуться: плечи, шею, скулы. Покусывала — будто нарочно, словно хотела оставить следы. Чтобы знал, чтобы помнил, кому принадлежит. Он слышал её дыхание — прерывистое, хрипловатое, — чувствовал, как она плавится у него на руках. Как тает, как тянется — просит. Ей хотелось быстрее ощутить его и его силу.

Чтобы убедиться, что он живой. Что всё по-настоящему. Что он не сон или видение. Что он реален и что рядом.

Он отстранился резко. Быстро. Сбросил остатки одежды, сапоги — будто они жгли кожу. Окинул её взглядом — полуобнажённую, растрёпанную, с покрасневшими губами и расширенными от желания зрачками. Молча опустился на колени, стянул с её ножек лёгкие ботиночки.