Из-под матраца Мин вытянул свёрток с лунной лозой, следом красный шип, достал из мешочка ещё один камень и снова обхватил Чернильницу ладонями. Каналов у него стало восемь, и флакон отозвался им новой глубиной, тянул ровнее и делил нагрузку на все восемь, так что каждый отдавал понемногу. На третьей варке за ночь Мин уронил голову на стол, проспал до первого луча и проснулся от грохота в коридоре. Но плошки с новыми чернилами уже стояли у него в сундуке, прикрытые тряпицей, и хватало этого запаса, чтобы как следует подготовиться к испытанию в запретной зоне.

В это же время, на другом конце Палаты, в маленькой глухой комнате мастер Бо сидел за низким столом. Перед ним на столе лежала каменная плашка, и пальцы старика медленно двигались по её ребру, нащупывая один и тот же скол.

Бо Ханю, первому начертателю Обители Серого Пика, исполнилось тридцать два в тот год, когда он замкнул последний меридиан и вошёл в начальную стадию Ядра. Для секты такой ступени Обитель не видела среди своих мастеров уже сорок лет, а среди начертателей вообще никогда, потому что начертатели сильны в линии и слабы в культивации. Ци, которую они вкладывают в свитки, уходит в работу, а не в собственное тело, и большинство умирает на ступени Формирования Потока, так и не дотянувшись до Ядра. Бо Хань дотянулся. Ему это стоило жадности, жадности такого сорта, что он сам временами пугался её размера.

Он был жадным до всего. До чистого лазурита и до правильной кисти, до травяного отвара Вэнь Шу, который старик варил по рецепту, известному только ему, до любого свитка, попадавшего в его руки, до знаний, которые мог украсть у других начертателей под предлогом мирной беседы. И до силы, до силы больше всего на свете. В памяти у него до сих пор жила деревня в предгорьях, где он родился, и отцовский сарай, где по углам стояла вода, и тот день, в двенадцать лет, когда он увидел в городе практика на ступени Пробуждения, убравшего с дороги упавшее после шторма дерево одним движением руки. В тот день Бо Хань решил, что сила стоит всего, и с тех пор не отступал ни на шаг от этого решения.

Начертание оказалось для него дверью. В девятнадцать он наконец выучил первый базовый символ настолько, чтобы провести его ровно, хотя учителя называли его поздним и бесперспективным. В двадцать пять он обошёл первого начертателя Обители того времени, показав стелу, на которой «круг замыкания» светился в полтора раза дольше. В тридцать два он сломал порог Ядра, впервые в жизни почувствовав, как внутри тела уплотняется точка, в которой вся его ци сжимается до размеров горошины. Он плакал в ту ночь один, у себя в комнате, и слёзы были от того, что он наконец-то получил желаемое всей жизни.

С тех пор прошло много десятилетий. Бо постарел, поседел, оброс чернильными пятнами на пальцах, которые не отмывались ни щёлоком, ни уксусом. Начальная стадия Ядра оказалась потолком, и упёрся он в этот потолок куда прежде срока, на который сам рассчитывал. В его возрасте пробиваться на среднюю ступень значило ломать тело, уже утратившее гибкость молодости, и каждая попытка медитации под полной концентрацией отзывалась теперь приливом сухой боли под рёбрами вместо прежнего чистого тока ци. Но жадность никуда не делась и продолжала жить в нём хроническим недугом, требуя пути, которого Бо пока не видел.

Плашка перед ним была обыкновенная. Квадратный кусок выщербленной по углу обожжённой глины, из тех, что брали в сушильную стойку Палаты для проверки свежей работы перед стелой. На плашке был нарисован «круг замыкания». Линии шли ровно, штрих в штрих, нажим в нужных точках усиливался, и углы пересечения укладывались точно в двадцать четыре касания, как и полагалось канону.

Чернила были мёртвые, тренировочные. Рисунок, если запустить через него ци, вспыхнул бы на полсекунды и погас, ничего толком не сделав. Бо Хань провёл пальцем по линии, не касаясь поверхности, и губы у него дрогнули.

Руку, которая это нарисовала, он знал. Два месяца смотрел, как эта рука моет кисти в лохани, растирает пигмент в ступке, поднимает ведро за скобу. Худая ладонь с длинными пальцами, мозоль на среднем от угольного карандаша. Он тогда, у каменного столба, взял эту ладонь и понял, что подмастерье из него получится терпимый, но большего ждать не стоит, и теперь, держа в пальцах эту плашку, Бо Хань понимал, что тогда ошибся.

Он перевернул плашку и посмотрел на обратную сторону. В углу Мин проставил отдельный штрих, тончайшую безупречно-чистую вертикальную линию, и нажим на ней стекал от середины к обоим концам. Такую линию провёл бы начертатель, отработавший руку лет тридцать. Мин поставил её, скорее всего, чтобы просто проверить новую кисть.

Бо Хань держал плашку в руках и долго смотрел на этот штрих. В девятнадцать он сам не умел так провести. В двадцать пять, когда обошёл первого начертателя Обители, его «круг замыкания» был ровным, но угловатым, с мелкими дрожаниями в точках пересечения, которые он потом годами вытравливал из рук. Рисунок перед ним был чище, чем его собственный в двадцать пять.

Внутри у старика кольнуло знакомым ощущением, которое Бо Хань всю жизнь называл своим «маленьким голодом». Тонкий укол в рёбра, под которым мерцала мысль, что перед ним лежит что-то, чего у него нет и никогда не было.

Он сидел и смотрел на плашку, пока масляная лампа не начала подмигивать. Потом аккуратно завернул плашку в сухую тряпицу и опустил в нижний ящик стола. Ключ в замке повернулся с сухим щелчком. Бо Хань убрал его за отворот рубахи, а потом провёл ладонью по глазам, будто стирая остатки чужого сна.

— Ну посмотрим, — сказал он негромко в пустой комнате. — Посмотрим, мальчик. — Масляная лампа на столе горела ровно, и чернильные пятна на пальцах старика казались в её свете особенно тёмными.

Мин поставил каменную плиту на стеллаж с глухим стуком, потёр плечо, и в эту минуту со второго яруса донёсся знакомый шум. Хлопки ударов, скрип подошв по граниту, ритмичные выдохи со звоном ци, и голос наставника Фэна, резавший утренний воздух отрывистыми командами. Тренировочная площадка дальнего крыла работала с рассвета, и все последние дни оттуда доносились одинаковые звуки, только к привычному добавилось кое-что новое.

Мин подхватил ведро и двинулся по узкой тропе, огибавшей скальный выступ. Отсюда, со стороны хозяйственного прохода за Палатой, открывался вид на площадку сверху и чуть сбоку, и Мин мог наблюдать из-за каменного козырька. Он поставил ведро и присел у выступа.

На площадке занимались полтора десятка внешних учеников Обители под надзором наставника Фэна. Рядом с ними, на гостевой стороне, стояли пятеро в голубовато-серых одеждах Павильона Тихих Вод с вышитой волной на левом плече. Совместные тренировки начались несколько дней назад, когда делегация Павильона прибыла в Обитель для подготовки к Совместному Испытанию. Старейшины договорились, что молодые практики обеих сект будут тренироваться вместе и привыкать к чужим стилям перед Запретной Зоной. Звучало разумно, но на деле было совсем иначе. Мин присматривался уже третий день и замечал то, чего не видели внизу.

Сейчас в боевом круге стоял Чжоу Цан, крепкий внешний ученик с одиннадцатью каналами, которого Мин знал по общежитию Горна. Напротив него, в свободной стойке с опущенными руками, стоял Лю Мэнь из Павильона Тихих Вод, невысокий парень с мягкими чертами лица и рассеянным взглядом. Взгляд этот казался бы безобидным, если бы Мин не следил за тем, что происходит за его спиной.

— Начали! — рявкнул наставник Фэн.

Чжоу Цан вложил ци в кулак и атаковал. Лю Мэнь отступил на полшага, уклонился и мягко отвёл удар ладонью. Плавные текучие движения в манере Павильона заставляли Чжоу Цана теряться, промахиваясь раз за разом. Лю Мэнь не нападал в ответ, только уклонялся и перенаправлял, а Чжоу Цан с каждым промахом двигался всё тяжелее и путался в ногах. Через минуту он уже шатался и дышал ртом.