— Мин, — кивнул он. — Из деревни Серого Тумана.

Девушка коротко кивнула, развернулась и пошла вверх по тропе, к перевалу.

Мин смотрел ей вслед. Бирюзовая ткань мелькала между валунами, поднимаясь всё выше, пока не исчезла за изгибом тропы.

Он опустил взгляд на правое предплечье. Онемение почти прошло, и по коже расползалось пятно красноты на месте нанесённого яда. Седьмой канал пульсировал ровным теплом. Мин сжал и разжал кулак. Ци прошла по семи руслам вместо шести, и разница ощущалась так, будто в ладони прибавилось полпальца: мелочь, но потолок треснул.

Он собрал плашки, верёвку, флаконы с ядом, закинул мешок на плечо, перепроверил свёрток с арникой для деда Лао и двинулся обратно по ущелью, к тропе на восточный перевал.

До Обители оставалось два часа ходьбы. Мин шёл быстро, ведь стелы для южной стены ждали его к закату, а мастер Бо обещал двойную норму за опоздание. Вечером он отнесёт арнику деду Лао, сдаст травы в Палату, дотащит камни, ляжет на кровать, достанет Чернильницу. Сегодня по каналам потечёт больше ци, потому что русел стало семь, и Чернильница получит больше, может и капель на дне будет больше?

А девушка в бирюзовом и вопрос о том, сколько она видела, могли подождать до завтра. У мастера Бо терпение заканчивалось на закате.

Стелы Мин дотащил до заката. Арнику отнёс деду Лао, который принял шесть кустов с такой осторожностью, будто ему вручили новорождённых, и тут же засеменил к дальней грядке, забыв попрощаться. Травы для Палаты Мин разложил на стеллаже, подписал каждый свёрток угольком и убрал на полку, где мастер Бо мог найти их утром, не задавая лишних вопросов. Серебрянку и горный лютик для Чернильницы спрятал в каморке, за стопкой использованных плашек.

Вечером, после последней миски каши, Мин сел на кровать и достал оба керамических флакона с ядом многоножки. Правое предплечье ещё ныло от утреннего пробивания, и новый седьмой канал гудел тупой пульсирующей болью при каждом движении кисти. Мин согнул и разогнул пальцы, прислушиваясь к себе. Семь русел вместо шести, и ци текла по ним плотнее, чем утром, будто свежий канал расширялся от каждого оборота.

Мин капнул яд в плошку и за полчаса перепробовал четыре разведения на тыльной стороне левой ладони, записывая результаты угольком на стенке плашки. Одна к четырём оказалась лучшей, глубокое онемение за тридцать ударов сердца и пятнадцать минут действия. Мин заткнул флаконы и убрал под матрац.

Он читал в свитке «Методика раскрытия каналов», что каждый последующий канал пробивать тяжелее предыдущего. Ткань уплотнялась, сопротивление росло, и если для седьмого хватило семи минут с ядом, то восьмой мог потребовать все пятнадцать, а девятый и того больше. Вот почему практикам с двадцатью врождёнными каналами жилось легче, им не нужно было прокладывать, хватало заполнить имеющееся. Мин с его шестью от рождения обречён был пробивать каждый новый канал через боль и вещества, которые любой нормальный человек на кожу бы не нанёс.

Он усмехнулся, завернул Чернильницу в тряпицу и начал ночную варку. Серебрянка, горный лютик, крупинка киноварного порошка. Чернильница загудела в ладонях, потянула ци из семи каналов вместо шести, и Мин сразу почувствовал разницу. Поток шёл гуще, и Чернильница работала жаднее, выкачивая запас до дна за восемнадцать минут вместо обычных двадцати. Когда Мин откинулся на спину и поднял флакон к лампе, на дне лежали три капли.

Три! До сих пор максимумом были две, и те от удачной комбинации. Теперь же у него даже оставалась ци после этого, и он мог продолжать. Мин перелил их в плошку с тепловыми чернилами, где уже скопилось около десятка капель янтарного цвета, и подержал на свету. Густые маслянистые чернила с рыжим отливом переливались в пламени масляной лампы.

Потом Мин достал плашку с «кругом замыкания», ту самую, которую утром использовал для вибрации в ловушке. Символ ещё мерцал остаточным свечением, еле заметным. Мин положил ладонь на плашку, прикрыл глаза и направил ци. Знакомое тепло потекло от ладони в камень, и «круг замыкания» ожил, засияв голубым. Ци вошла в контур, обошла его и вернулась к ладони, чуть ослабев на обороте, потом снова в контур, снова обратно. Циркуляция, которая для обычных учеников была нормой, но для Мина — тем еще испытанием.

Он держал ладонь на плашке, пока новый седьмой канал не наполнился до краёв. Ощущение пришло постепенно, будто в правом предплечье медленно надували кожаный мешок с тёплой водой, и через десять минут мешок стал тугим и перестал укрепляться.

Семь каналов, все заполнены. Второй уровень Пробуждения. Горн с его десятью добился того же результата за месяц ежедневных медитаций под присмотром наставника. Но у Горна от рождения тринадцать русел, и ему пока не потребуется пробивать новые, а может и вообще, если он решит, что этого достаточно.

Мин с семью всё ещё был далёк от внешних учеников. Мальчишки с десятью каналами уже выводили ци наружу, дрались на тренировочных площадках, отрабатывали удары и щиты. Мин с семью мог только гонять поток внутри тела… хотя, если подумать, не только.

Мин убрал плашку и уставился на плошку с тепловыми чернилами, на кисть рядом. Талисман! Почему он не додумался до этого раньше?

Стела требовала десятков капель, и рисовать приходилось на камне, который пожирал чернила, как Чернильница пожирала ци. Но талисман, бумажный, и он расходовал в разы меньше. Три-четыре капли на простейший знак. В свитке «Введение в искусство начертания» описывались боевые талисманы первого круга, и самый простой из них, «щит отторжения», требовал всего два символа. «Круг замыкания» для запуска циркуляции и «знак отторжения» для направления силы наружу. Оба символа Мин рисовал сотни раз на тренировочных плашках. Оба знал наизусть. Вместе они создавали одноразовый щит, который при активации выбрасывал ци наружу, отталкивая удар. А если нарисовать тепловыми чернилами, щит должен ещё и обжигать.

Осталось найти бумагу, которой у Мина не было.

Мин дождался, пока за стеной храп Вэнь Шу перейдёт в ровный свист, означавший глубокую фазу сна. Вэнь Шу в этой фазе мог проспать обвал крыши, это Мин проверял дважды, когда ронял ступку.

Он выскользнул из каморки, прошёл через тёмную мастерскую и остановился у стеллажа с материалами. На верхней полке лежали стопки рисовой бумаги и рулоны пергамента, которые мастера использовали для заказных свитков. Пергамент стоил денег, и мастер Бо вёл ему учёт, как и всему остальному в Палате.

Мин взял два листа из середины стопки, и вернулся в каморку, притворив дверь без единого скрипа. Сердце колотилось. Воровать у мастеров было рискованнее, чем доить многоножку, потому что многоножка не ведёт бухгалтерии.

— Зато не кусается, — пробормотал Мин, расправляя пергамент на столе.

Потом лёг и закрыл глаза. Ему нужно было отдохнуть после варки и укрепления седьмого канала, а для талисмана лучше быть отдохнувшим. Мин заснул, и на этот раз обошёлся без разговоров с Чернильницей.

Он проснулся за час до рассвета, когда за стеной ещё стояла тишина. Вэнь Шу спал, судя по ритмичному шуршанию, повернувшись лицом к стене, это означало ещё минимум полчаса до первого кряхтения.

Мин умылся ледяной водой, прогоняя остатки сна, после чего сел за стол, отелил от пергамента линию для талисмана, и достал плошку с тепловыми чернилами. Он обмакнул кончик кисти в янтарную густоту и поднёс к бумаге.

Первый символ. «Круг замыкания». Двадцать четыре штриха, и Мин знал каждый из них мышечной памятью, натренированной сотнями повторений на камне. Он провёл первую линию, и чернила впитались в пергамент мгновенно, уйдя в волокна с жадностью, от которой кисть дёрнулась. Мин выровнял нажим и повёл дальше. Тепловые чернила ложились на бумагу иначе, чем на камень, мягче и как будто быстрее, уже к пятому штриху линии начали мерцать тусклым рыжим огоньком.