Осмотрел площадку и увидел, как первые работяги стягиваются из деревни, кто‑то нёс лопату на плече, кто‑то жевал на ходу краюху хлеба. Обычное утро, обычная стройка. Развернулся и пошёл в гости к Больду.

А когда пришёл, обнаружил, что у потухшего костра на его участке спит здоровенный медведь. Спит и храпит так, что под ногами мелко дрожит земля. Больд и правда замотался в шкуру и теперь дрыхнет, раскинув ручищи в стороны, благо ночка выдалась тёплая, и я сам поспал на улице без особого дискомфорта. Хотя «поспал» в моём случае означает «закрыл глаза на полтора часа между крыльцом Больда и рассветом у горна», а Больд, судя по мощности храпа, отрубился сразу как лёг и до сих пор не шевельнулся.

Повернул голову и увидел у забора соседа. Мужик стоял, привалившись к столбу, с покрасневшими глазами и таким тоскливым видом, что захотелось подойти и просто молча похлопать по плечу. Больд ведь не злой и совсем не вредный, только храпит так, что стены дребезжат, а спать рядом с таким соседом совершенно невозможно.

Мужика по‑человечески жаль, ему скотину выгонять, по хозяйству управляться, а из‑за Больда он за ночь не сомкнул глаз. И поругаться не получится, во‑первых потому, что Больд не услышит с высоты собственного роста, а во‑вторых потому, что очень расстроится и станет ходить грустно сопеть. А сопит он тоже не сказать чтобы тихо.

– Больд, – тихо толкнул его в плечо. – Проснись, просьба есть. Больд!

Толкнул сильнее, но никакой реакции не последовало. Храп продолжался в прежнем мощном равномерном режиме, и земля под шкурой мерно подрагивала, будто где‑то далеко работает молотилка.

– Да тюкни ты его оглоблей по башке, всё равно не проснётся! – крикнул сосед из‑за забора. – Или глиной ему хрюндель замажь, чтоб не сопел!

Голос у мужика звучал не столько сердито, сколько обречённо. Хотя, возможно, если бы он выспался, то был бы чуть добрее.

– Больд! – позвал уже громче, наклонившись к самому уху.

Нет, за своим храпом он ничего не слышит. Может, стоит вызвать какой‑нибудь условный рефлекс? А то молотить спящего Больда как‑то не хочется, мало ли какие‑то другие рефлексы сработают в ответ. Одного удара этой лапищей хватит, чтобы я улетел через забор прямиком к соседу и составил ему компанию на весь остаток утра.

Огляделся по двору, нашёл у кучи строительного мусора сухую палку, оставшуюся от вчерашней разборки крыльца. Вернулся к Больду и сломал её с громким хрустом.

– Оно само! – Больд мгновенно распахнул глаза и заозирался по сторонам. – Чесслово, я ничего не ломал!

– Доброе утро, Больд. Никто ничего не ломал, это я палку хрустнул. – усмехнулся и присел рядом на корточки.

Больд заморгал, сфокусировал взгляд, увидел меня и заметно расслабился. Потом увидел обломки палки у себя под боком и расслабился ещё больше, потому что на сей раз виноват не он.

– А, Рей… – он сел, почесал затылок и зевнул так широко, что я на всякий случай отодвинулся. – Чего в такую рань?

– Рань? Солнце уже над крышами. Половина деревни на ногах, а ты тут храпишь и соседям жизнь портишь.

Больд виновато покосился в сторону забора, но сосед уже ушёл, видимо, махнул рукой на всё и потащился кормить скотину. Больд проводил его взглядом, вздохнул и принялся выпутываться из шкуры, что оказалось зрелищем не менее захватывающим, чем пробуждение. Шкура за ночь обмоталась вокруг него раза три, и Больд какое‑то время барахтался, как медведь в рыболовной сети, пока наконец не выдрался с победным кряхтением.

– Разговор есть, – начал я, когда он поднялся и отряхнулся. – Серьёзный.

– Ага, слушаю, – Больд потянулся, и суставы хрустнули так, что сосед за забором наверняка вздрогнул, даже если не слышал. – Что стряслось?

– Ты Сурика знаешь?

– Малого твоего? Ну а как же, знаю. – почесал он затылок, – Толковый парнишка, шустрый. Рыбу мне как‑то приносил недавно, хороший малец.

– У него мать сильно больна.

Больд замер с поднятой рукой, которой собирался почесать бороду, и рука медленно опустилась. Лицо его изменилось разом, будто кто‑то задул свечу, и вместо добродушной сонной физиономии на меня смотрел совсем другой человек. Тяжёлый, серьёзный, с погасшими глазами.

– Знаю, – глухо проговорил он и отвернулся. – Слышал краем уха. Вивия давно хворает, думал, может полегчает со временем, но видно не полегчало…

– Не полегчало. – согласно закивал я, – Эдвин вчера ночью к ней бегал, еле на ногах стоит. Гнубискус свой извёл на масло, чтобы хоть немного ей помочь, но это временно.

Больд молча опустился обратно на шкуру. Сел, положил ладони на колени и уставился в остывшие угли костра. Весёлости как не бывало, и даже ростом он вроде стал меньше, хотя это, конечно, только кажется, потому что человек его габаритов физически не может стать меньше, даже если очень захочет.

– Муж‑то ее, помню, заходил ко мне перед отъездом, – Больд заговорил негромко и медленно, подбирая слова. – Попрощаться. Я ему ещё говорил, мол, куда ты один‑то, давай хоть до опушки провожу. А он, упрямый, нет, говорит, сам доберусь, чего тебя гонять. Вот и добрался…

Какое‑то время сидели молча. Костёр давно потух, и от углей тянуло сырым пеплом. У соседей кудахтали куры, а с другой стороны деревни доносился приглушённый перестук молотков, стройка уже раскачивалась без меня.

– В общем, нужен особый материал из леса, живое дерево… – не стал ходить вокруг да около.

– Живое дерево? Это которое бегает? – Больд поднял голову и нахмурился.

– Оно самое. – кивнул ему.

– Слышал. – Он поёжился, и для человека его размеров это выглядело почти комично, если бы не совершенно невесёлое выражение лица. – Батя мой рассказывал, когда я мелкий был. Ну, мелкий по своим меркам. Говорил, что в глубине леса водится дерево, которое само за людьми гоняется, и что лучше с ним не встречаться.

– Ну вот, а мне нужно с ним встретиться. И по возможности после этой встречи вернуться домой с куском этого дерева, а не в виде лепёшки на лесной тропе. – развел я руками. И задача на самом деле не такая уж и простая, особенно если верить рассказам Эдвина.

Больд посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, и я видел, как у него внутри борются два чувства. Одно хочет помочь, потому что он по натуре из тех, кто не может пройти мимо чужой беды. А второе напоминает, что в лесу сейчас неспокойно, и староста не зря запретил далеко уходить.

– Сможешь помочь?

– Конечно! – Больд вскочил на ноги так резво, что земля ощутимо вздрогнула, а из потухшего костра взлетело облачко пепла. Но тут же потупил взгляд и сел обратно. – Хотя… Староста же запретил далеко от деревни уходить. Ладно ещё за железным деревом, это хоть и на отшибе, но всё‑таки рядом. А в глубины леса… Я сам‑то туда не часто забредаю, и это в лучшие времена. А теперь зверьё, говорят, совсем с ума посходило, прёт и прёт. Вот староста и запретил…

– А если староста разрешит, пойдёшь? – прищурился я.

– Спрашиваешь ещё! – Больд хлопнул себя ладонями по коленям, и колени жалобно крякнули. – Надо помочь Сурику, он славный малый. Да и мать у него добрая женщина, как таким не помочь? Правда, ещё бы кого из охотников взять, а то одним всё‑таки опасно…

– Понял, тогда поговорю со старостой, – кивнул я и поднялся.

Пошёл к крыльцу, которое заливал буквально вчера. Присел, поковырял пальцем бетон. Сыроват пока, палец оставляет едва заметный след, но вес мой держит легко, не крошится и не трещит. Можно опалубку снимать. Расковырял бревёшки, которые прижимали боковые стенки, и побросал их в кучу строительного мусора, потом пойдут на дрова. Несколько штук оставил и разложил на ступенях сверху, чтобы нагрузка распределялась по площади.

– Если вдруг очень надо будет зайти, наступай только на деревяшки, хорошо? – окликнул Больда, который сидел у потухшего костра и грустно смотрел на угли. – На камень пока не наступай, договорились?

– Да вообще не буду заходить, – отмахнулся он. Потом помолчал и добавил тише: – Хотя у меня там топорик лежит…