Ну казалось бы, бегает по ночам бешеный старик, что тут такого? Ну да, забежал ко мне на участок, случается всякое. Но он пронесся и даже не обозвал меня, и вот это уже странно… Подскочил, заглянул за угол, и чуть не попал под паровоз. То есть под ноги Эдвину. Тот несся уже обратно и в руках сжимал грубо вырванный прямо с корнями гнубискус. Нет, я может и мог бы подумать, что Эдвин просто лунатик, но теперь эта теория отпала.

– Эй! Ты чего мой огород ворошишь? – крикнул ему, вот только старик даже не повернулся, а побежал дальше. Нет, это уже какой‑то невиданный край наглости, не иначе. Припустил за ним, продолжая на ходу выкрикивать все, что приходит в голову по поводу его выходки и резко замолчал, когда Эдвин забежал в дом Сурика.

А тот сидел на крыльце, лицо зареванное, а взгляд устремлен куда‑то в пустоту…

Молча сел рядом с Суриком на ступеньку крыльца. Мальчишка даже не повернул головы, только шмыгнул носом и продолжил смотреть куда‑то перед собой, в предрассветную серость, в которой уже угадывались очертания соседских заборов и крыш. Спрашивать ничего не стал, потому что есть моменты, когда слова не помогают, а только мешают, и этот момент был именно из таких.

Изнутри дома доносились приглушённые звуки. Ворчание Эдвина, неразборчивое и сердитое, будто старик спорил сам с собой или с кем‑то, кто не мог ответить. Звякнула посуда, что‑то глухо стукнуло, потом зашуршало, и снова ворчание, уже потише, перемежающееся паузами, во время которых слышалось только потрескивание половиц. Один раз Эдвин чертыхнулся так громко и затейливо, что даже Сурик вздрогнул и подался к двери, но я положил ладонь ему на плечо и покачал головой. Мальчишка сник и остался на месте.

Так и сидели. Небо над деревней медленно светлело, розоватая полоса на горизонте расползалась вширь, обещая ясный день, которого никто из нас двоих не ждал. Где‑то за три двора прокукарекал петух, ему отозвался второй, потом третий, и вот уже вся деревня наполнилась утренними звуками. Скрипнула калитка у соседей, стукнуло ведро, кто‑то зевнул так протяжно, что впору было поаплодировать. Обычное деревенское утро, и только мы двое сидели на крыльце и ждали непонятно чего.

Прошло около часа, может чуть больше. Звуки из дома давно стихли, и эта тишина была хуже любого ворчания, потому что ворчание хотя бы означает, что человек работает, а тишина не означает ничего хорошего. Наконец скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Эдвин.

Старик выглядел скверно, лицо побледнело, под глазами залегли тени, и весь он как‑то осунулся за этот час, будто из него высосали несколько лет жизни. Покачнулся на пороге, перехватился рукой за косяк и медленно, по‑стариковски тяжело опустился на верхнюю ступеньку. Сел, упёрся локтями в колени и уронил голову, глядя себе под ноги. Несколько секунд просто дышал, глубоко и ровно, будто после долгого подъёма в гору.

Снова помолчали, и утренний ветерок шевелил Эдвину волосы, растрепанные еще сильнее обычного, но Эдвин не обращал на это ни малейшего внимания, что само по себе ничего не значит, потому что он на свою внешность никогда внимания не обращал. Правда сейчас в этой небрежности читалась настоящая усталость, а не показная чудаковатость.

Сурик всхлипнул, подскочил с места и рванулся к двери. Эдвин перехватил его за руку так быстро, что я даже не уловил движения. Просто секунду назад он сидел согнувшись, а в следующее мгновение его пальцы уже сомкнулись на запястье мальчишки, и Сурик плюхнулся обратно на ступеньку, ошарашенно моргая.

– Не скачи, малец, – проскрипел Эдвин. – Жива твоя мамка. Пока что.

Сурик замер, вцепившись взглядом в лицо старика, и губы у него задрожали, но он сдержался, только часто‑часто заморгал.

– Гнубискус на масло пустил, так что какое‑то время мы для неё выиграли, – Эдвин разжал пальцы и вытер руку о колено. – Но не более того. Сейчас отдышусь, ещё пару припарок сделаю, а ты тут сиди и не беспокой её попусту.

Говорил он хрипло, севшим голосом, будто всю ночь кричал или пел, хотя вряд ли Эдвин способен на второе, да и первое вызывает сомнения. Скорее всего просто выложился до предела, и не только физически. Бледность, покачивание, тяжёлое дыхание, всё это я уже испытал на себе, когда потратил слишком много Основы за раз. Похоже, Эдвин влил в лечение всё, что у него было, и может даже больше.

– А что случилось‑то? – не выдержал наконец я.

Эдвин покосился на меня, потом на Сурика, и махнул рукой.

– Захочет, сам расскажет. Ладно, подышал, вроде легче стало. Пойду, может ещё чем смогу помочь.

Покряхтел, уперся ладонями в колени, поднялся и поплелся назад в дом. Дверь закрылась за ним тихо, без обычного Эдвинова хлопка, и это почему‑то подействовало на меня сильнее всего остального. Когда Эдвин не хлопает дверью, значит дело совсем плохо.

Мы же остались сидеть. Утро набирало силу, солнце уже вылезло из‑за крыш и било в глаза, и где‑то на другом конце деревни загремела телега, повезла что‑то в сторону стройки. Хорг, скорее всего, уже на ногах и наверняка ищет меня, чтобы отчитать за опоздание, но сейчас это волнует меньше всего.

– Больна она, – вдруг нарушил тишину Сурик. Голос тихий, ровный, почти взрослый, и от этого ещё тяжелее слушать. – Сильно. Последние несколько лет всё хуже и хуже, а вылечить не можем.

Последние несколько лет. Мать «еле на ногах держится», это я знал ещё от Борна, но думал, что речь про обычную деревенскую хворь, которую не лечат, потому что некому и не на что. Оказывается, всё куда серьезнее.

– Так надо у Эдвина спросить, он вроде в этом разбирается, – я повернулся к Сурику, и внутри шевельнулось раздражение. Нет, я всё понимаю, средневековье, никакой нормальной медицины, до ближайшего города несколько дней пути. Но ведь здесь есть Основа, есть растения с невозможными свойствами, деревья, которые крепче стали, и цветы, из которых старый безумный травник делает масло, способное выиграть время у болезни. Есть магия, в конце‑то концов! А значит и способ вылечить тоже должен быть, иначе какой в ней вообще смысл?

– Спрашивали уже, – Сурик обречённо вздохнул. – Он и рад бы помочь, никогда не отказывает, но не может.

– Не может или не знает как?

Сурик промолчал, и я не стал давить. Некоторое время сидели молча, и я думал. Допустим, Эдвин не может. Ему не хватает знаний, или ступени, или каких‑то редких ингредиентов. Но если Эдвин не знает, это ведь не значит, что помочь невозможно, верно? Это значит только то, что один конкретный травник в одной конкретной деревне на краю мира упёрся в границу своих возможностей. А за этой границей может оказаться всё что угодно.

– Отец погиб, когда за лекарством отправился, – Сурик вздохнул, всё так же глядя перед собой. – Собрал денег, взял коня на продажу, поехал в город. Он ведь всё продал, лишь бы маму спасти, понимаешь? Дом у нас большой был, помню, в самом центре деревни стоял. И всё это, лишь бы помочь ей. А разбойники будто знали, что у него с собой настоящие богатства. Напали, всё забрали, до города так и не доехал.

Голос у Сурика не дрогнул, и от этого стало ещё паршивее. Когда человек рассказывает о таком ровно и спокойно, значит он прокрутил эту историю в голове столько раз, что она перестала быть болью и превратилась в сухие, выжженные до костей факты. Отец продал всё, что имел, поехал спасать жену и не доехал. Разбойники забрали деньги, а мальчишка остался один. С тех пор крутится сам, жжёт горны, ловит рыбу и носит мне запечённую форель на остывающий горн по ночам, потому что больше не может ничего сделать.

– То есть лекарство всё же есть? – уточнил я.

– Эдвин ещё тогда говорил, что это бестолковая затея и зря только деньги потеряем, но отец не хотел сдаваться. Хотел нанять лучших, купить лучшие лекарства, вдруг бы помогло? И ведь помогло бы, я знаю!

Последние слова Сурик почти выкрикнул, и голос всё‑таки треснул, как перегретая черепица. Потом он отвернулся и снова замолчал, и я видел, как у него ходят желваки на скулах, совсем по‑взрослому, будто внутри сидит кто‑то старше на десять лет и изо всех сил старается не вырваться наружу.