Тела самоубийц могли закопать лицом вниз, проткнуть осиновым колом или вынести из дома не через дверь, а через специально проделанную в стене или под фундаментом дыру, которую затем закладывали камнями (вот вам и еще одна «заложность»). Все это делалось, чтобы умерший не нашел дороги назад домой и не тревожил потом живых. Если вы обратили внимание на осиновый кол и то, что мертвый может восстать, и подумали о вампирах, то это не совпадение. Именно таким образом, считалось, и появляются упыри.

Правда, упырем мог стать не только заложный покойник. Ряды восставших мертвецов также пополняли люди, рожденные от нечистой силы, умершие, через гроб которых перескочила черная кошка, и покойники-колдуны. Наши предки верили, что по ночам упырь встает из могилы и в облике налитого кровью мертвеца убивает людей и животных, иногда высасывая кровь. Существовали даже поверья о целых селениях упырей. Так что не надо думать, будто истории о вампирах — это какое-то европейское изобретение. Будь на Руси кинематограф, тут могли бы снять свои «Сумерки».

Однако ж вернемся к нашим заложным покойникам. На территории нынешней Центральной России их часто ассоциировали с «заложными» кладбищами — убогими домами или скудельницами. В такие места свозили тела умерших неестественной смертью в течение всего года, чтобы потом массово похоронить в особый день, обычно в Семик — четверг на седьмой неделе после Пасхи. Такое массовое погребение как бы подчеркивало статус отверженных.

Отдельно хочется остановиться на русалках и мавках, которых Дмитрий Зеленин считал наиболее ярким воплощением людей, перешедших после смерти в мир нечистой силы. Да, это не какие-то изначально существовавшие мифические существа, а именно души заложных покойниц, преимущественно утопленниц, реже — некрещеных младенцев или умерших до брака девушек. Правда, в отличие от привычных нам образов, древнерусские русалки не имели хвоста, а выглядели как бледные женщины с длинными распущенными зелеными волосами, часто в белых одеждах — точь-в-точь как хоронили умерших.

Мавка же — это локальный украинский и белорусский вариант того же существа, душа ребенка, умершего без крещения, но иногда и взрослой женщины.

Мавки и русалки являли собой двойственную природу потустороннего мира. С одной стороны, они считались опасными, могли насылать засуху, отводить дожди от полей или, наоборот, вызывать ливни и град, которые губили урожай. Их появление вблизи человеческого жилья сулило беду: они пугали людей, могли защекотать до смерти или утянуть в омут. С другой — от русалок как духов, тесно связанных с влагой, зависело плодородие полей. В Полесье, на границе современных Белоруссии, Украины и России, верили, что в русальную неделю, следующую за Троицей, они выходят из водоемов и бегают по полям, где могут как понаделать заломов (навести порчу на посевы), так и способствовать росту колосьев. Шли к ним с дарами — оставляли на деревьях в лесу или на полях холсты, нитки, ленты, хлеб — символы труда и достатка. Крестьяне верили, что, если русалка наткнется на такое подношение, она расчувствуется и обеспечит хороший урожай или обильные росы.

Представьте себе ситуацию: крестьянин обходит поле и видит пугающую картину — пучок колосьев не просто примят, а особым образом скручен, переплетен, будто кто-то специально их сломал и заплел в некое подобие косы. Что же здесь страшного? Это залом — в представлении наших предков настоящая вещественная улика колдовства. Под этим термином понимали несколько перевитых стеблей растущего хлеба, испорченных со злобным умыслом.

Через такой специально испорченный пучок колосьев нечистая сила или плохой человек вытягивали жизненную силу из всего поля. Если магический акт совершал колдун, то это сопровождалось зловещими заговорами, например: «Я по полюшку ходил и заломы заломлял. Да и спор вынимал. А людей голодных оставлял».

В сибирских деревнях верили, что залом может «отломить» удачу у хозяина, из-за чего урожай на корню начнет гнить, а скот — болеть и дохнуть. В воронежских и курских селах к залому боялись даже прикасаться голыми руками, считая, что через него в человека проникнет нечистая сила.

Обнаружив эту «колдовскую метку», крестьянин действовал по строгому ритуальному сценарию. Как записали фольклористы в Смоленской губернии, здесь залом сначала обходили кругом, читая «Отче наш» или специальный заговор-оберег. Затем такие колосья перерубали топором или серпом. После инструмент считался «испорченным», и больше его в хозяйстве не использовали. В оренбургских степях практиковали более радикальный способ — залом сжигали, а пепел развеивали по ветру, чтобы уничтожить саму память о колдовстве. В других местах на поле могли пригласить священника для особого молебна. Читая специальную молитву «на закрутку», он выдергивал проклятые колосья с помощью креста и сжигал их прямо на ниве. Считалось, что в этот момент колдун или ведьма, сотворившие залом, испытывали жуткие мучения.

У залома всегда был конкретный виновник, ведь это считалось прямым доказательством порчи. Злоумышленником могла оказаться нечистая сила — те же русалки и мавки, но чаще всего подозрения падали на людей со стороны: проходящих солдат, нищих, странников. Иногда виноватым назначали соседа, с которым враждовали, или местного знахаря. Залом был хорошим поводом найти «врага общины».

Вера в эту опасность была настолько сильна, что приводила к судебным разбирательствам. В историко-этнографическом журнале XIX века «Киевская старина» профессор Николай Сумцов приводит случаи таких процессов в XVII–XVIII столетиях. Например, в 1666 году мельник жаловался в стародубский суд на женщину по имени Арина, обвиняя ее в умении «жита заламываты» и называя ведьмой. Правда, вину ее не доказали. А в 1723 году в селе Мошки под Овручем были заподозрены односельчанами в создании заломов дворянки Мошковские.

Даже сам термин «залом» хорошо передает свою суть. Слово происходит от глагола «заламывать» — не просто ломать, а именно насильственно сгибать, перекручивать. В некоторых северных говорах существовало специальное слово «заломник» для обозначения человека, занимающегося такой порчей. Вообще же этот магический прием, также известный как «закрут», исследователи считают особым видом науза — колдовского узла.

Вера в то, что заломы приносят беду, просуществовала вплоть до начала XX века. В крестьянской общине, где урожай означал выживание, а неурожай мог обернуться голодной зимой, любое злое действо, направленное на недород, воспринимали серьезно. Страх был так велик, что сжавший по ошибке заломленные колосья, по поверьям, мог умереть, а употребление зерна из залома в пищу сулило бедствия всей семье.

В старой сибирской избе ночью раздаются странные звуки: то где-то скрипнет половица, то за печкой засвистит, то будто кто-то мелкие вещи перекладывает. Хозяева лишь вздыхают: «Это игоша балуется». Так в деревнях Урала и Сибири называли мелкого духа-невидимку, который считался помощником домового или банника. Но в разных местах его описывали совершенно по-разному. Даже называли везде по-своему: где-то он «игоша», а где-то «ичетик».

Одни источники описывают игошу как вполне безобидного духа, который просто шумит да вещи прячет. Однако можно встретить и более мрачные определения. Это фантастическое существо, соединяющее в себе свойства лешего и домового: безрукий и безногий урод; дух умершего без крещения, бродящий по ночам. Такие духи, как отмечали исследователи, считались «большими озорниками».

В основе этого образа часто лежало представление о трагической судьбе младенцев, не принятых в мир живых. В некоторых деревнях верили, что игошами (или ичетиками) становятся мертворожденные или некрещеные младенцы. Они особенно часто проказят, если их не признают за домового. До крещения дети считались нечистыми: у них нет имени, подлинной души, а только «пара», как у животных. Соответственно, они не находили упокоения в загробном мире и оставались в нашем, но уже в качестве потусторонней силы.