В подарок пастуху несли лепешки, хлеб, сыр, творог, яйца, специальную яичницу («драчену»), прося: «Ты спаси нашу скотину в поле и за полем, в лесу и за лесом… от волка хищного, от медведя лютого». Иногда потом на выгоне устраивали общую трапезу вместе с хозяевами животных.

У белорусов на Гродненщине считалось большим грехом, если пастух в Егорьев день не побывает в церкви, это ставило под угрозу все стадо. Вообще, фигура пастуха иногда окружалась мистическим ореолом: считалось, что он умел заговаривать змей и волков, договориться с лешим, чтобы тот не гонял и не пугал скотину, если та забредет в лес, знал травы и особые слова, чтобы коровы не теряли молоко.

У восточных славян имелся свой обряд оплакивания умерших, который назывался «жели». «Желя» в древнерусском — «скорбь, плач, терзание». Соответственно, был и глагол «желети» — «сожалеть, скорбеть, терзаться». Кстати, в художественной литературе до сих пор можно встретить такое обозначение могилы или кургана, как «жальник», иными словами, это место, где совершался плач по покойникам.

«Повесть временных лет» свидетельствует, что обычай ритуального оплакивания умерших существовал еще в дохристианскую эпоху. Однако он не исчез и после Крещения Руси. Летопись сохранила конкретные примеры: в 1078 году князь Ярополк Изяславич оплакивал смерть отца «с великим плачем». Владимир Мономах в своем «Поучении» (своеобразное обращение князя к потомкам) просит черниговского князя Олега отпустить свою сноху, чтобы «оплакал мужа ея и той свадьбы их», после чего она сможет жить, «седши акы горлица на сусе древе желеючи», то есть тоскуя.

Другие литературные памятники, такие как плач Ярославны в «Слове о полку Игореве» или плач жен в «Задонщине», хотя и являются художественными произведениями, тоже рассказывают про этот реальный обряд.

Изначально жели — это не просто спонтанное выражение горя, а именно обряд-причитание, который исполнялся по особым правилам. Русский этнограф Елпидифор Барсов выпустил трехтомник своеобразных крестьянских поэтических импровизаций «Причитания Северного края», первый том которого так и называется ««Плачи похоронные, надгробные и надмогильные». Другими словами, несмотря на многовековое давление Церкви, жели практиковались как минимум до середины XIX века, а ученый собирал материал, что называется, «в поле».

Если судить по этому изданию, на каждый этап похорон был отдельный плач: когда покойника выносили из дома, когда заносили в церковь, выносили из церкви, на погосте, по возвращении домой, для вдов, при похоронах сына, дочери, отца, матери, обращение к женщинам, пришедшим на поминки, к родителям покойного, прочим родственникам и так далее… Вот, например, как выглядит плач матери по умершему сыну в записи Барсова, но уже в «причесанной» — современной, а не дореволюционной орфографии:

Несмотря на глубокую укорененность, ритуальный плач, сохранявший оттенок языческого культа предков, вызывал резкое неприятие православной Церкви. Яркое свидетельство тому — вопросы из «исповедников». Исповедник — это специальное руководство для священников с перечнем грехов и вопросов, которые требовалось задавать на исповеди. Уже сам факт наличия в них пунктов о плаче показывает, насколько практика была распространена и какой считалась проблемной. Вопросы же звучали так: «Или по мертвом плакал если без меры и власы терзал еси?», «Или по мертвом плакал много?» Был здесь даже особый вопрос про плач в Чистый четверг: «В Великий четверток не ходил ли еси по что в лес и в дому не творил ли какова клича и бесчестия?»

Официальное осуждение, однако, не искоренило этот языческий обряд. Как видно из постановлений Стоглавого собора 1551 года, в XVI веке в Троицкую субботу люди по-прежнему сходились на жальники — деревенские кладбища. Там они «плакались на гробах с великим воплем», а после, что особенно возмущало Церковь, могли устраивать игрища «с сатанинскими песнями». Напомню, что языческий погребальный обряд восточных славян — тризна — нередко завершался весельем.

Почему же Церковь осуждала жели? Все просто: в неумеренном плаче виделось неверие в бессмертие души, слезы не должны заслонять молитву. Из-за этого даже сегодня можно столкнуться с народным убеждением, что «долго оплакивать покойников грешно». Тем не менее в глубинке и в наше время можно увидеть, как над гробом громко и показно стенает специально приглашенная «плакальщица»: автор этих строк, будучи на деревенских похоронах, видел такое не однажды.

В славянской культуре имелась особая, если можно так сказать, «тревожная» категория умерших, которую отличал особый способ смерти. Речь о так называемых заложных покойниках. Этот термин ввел этнограф Дмитрий Зеленин, автор большой работы «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки». Он подробно рассказал о вере наших предков в то, что не все души обретают покой: те, чья жизнь оборвалась трагически и преждевременно, остаются в некоем пограничном состоянии, зачастую становясь частью темных сил. К заложным покойникам относились самоубийцы, утопленники, опойцы (умершие от чрезмерного пьянства), колдуны, некрещеные младенцы, а также люди, погибшие от удара молнией.

Само название «заложные» происходит от способа погребения таких мертвецов. Их не хоронили в освященной земле на общем кладбище. Наоборот, свое последнее пристанище они находили в не самых приглядных местах в отдалении от человеческого жилья: в лесу, овраге, на обочине дороги, а иногда и в болоте. Слово «заложный» образовано от глагола «заложить»: тело укладывали в гробу лицом вниз, а яму не засыпали землей, а закладывали камнями и ветками.

Именно «неестественность» смерти и определяла дальнейшую судьбу души, которая якобы не уходила ни в рай и ни в ад, а оставалась бродить по земле. Эти неприкаянные души были тесно связаны со стихиями. Например, утопленники и вообще «водяные» покойники могли стать русалками или водяниками (водяными), замерзшие в метель присоединялись к воздушной свите бури, умершие от удара молнии превращались в огненных духов, самоубийцы, нашедшие смерть в лесу, — в лешего или блуждающий огонек. Все они не находили покоя и потому могли вредить живым, насылая болезни, засуху или, наоборот, ливни. Но также, что важно, обладали и положительной силой, влияя, скажем, на плодородие. То есть такую нечистую силу не только боялись, но и старались задобрить.

Например, в южнорусских и украинских степных регионах, где часты были грозы, особое место занимали «огненные» покойники — умершие от молнии. Их не только хоронили на месте гибели, но и почитали как неких стихийных духов, способных управлять дождем. На их могилах иногда даже молились о прекращении засухи.

На Русском Севере — в Архангельской и Олонецкой губерниях (ныне это Карелия) — особо почитали и боялись «заложных родителей», то есть умерших неестественной смертью родственников. Считалось, что они могут вредить своей же семье, если представители той не соблюдают определенных запретов или не оказывают погибшим символических знаков внимания.