Кроме того, наши предки верили, что филин находится в услужении у темных сил. В южнорусских селах, например в Курской и Воронежской губерниях, ходили рассказы о том, что ведьмы могут оборачиваться филинами, чтобы летать по ночам и творить свои темные дела. В Полесье бытовало представление, что в филина может превратиться и домовой, если сильно рассердится на хозяев. Ну а дальше? Дальше ничего хорошего.

Сибирские старожилы считали филина ночным стражем кладов, и его крик означал, что где-то здесь лежат сокровища, спрятанные разбойниками. А еще эту птицу называли «прислужником лешего», а то и самого Сатаны.

Однако ж кое-где к филину относились не так однозначно. Например, в Олонецкой губернии его иногда называли «лесным дедом» и перед охотой или дальней дорогой могли оставить на опушке хлеб или сало — задобрить, чтобы не мешал и не пугал. Охотники верили, что услышанный по дороге крик филина сулит неудачную охоту. Зато уханье филина, если оно звучало «добродушно», могло предвещать скорое прибавление в семействе того, возле чьего дома птицу услышали. Что такое «добродушно», правда, не совсем понятно.

Если же посмотреть на сказки и предания, то здесь филин редко был самостоятельным героем. Его сила в другом, он — голос. Голос темного леса, вестник, прибывший с того света, живое напоминание о том, что потусторонний мир рядом. Хотя большинство суеверий связывали с криком или появлением птицы у жилья, некоторые особенно суеверные люди полагали, что и просто увидеть филина в лесу, особенно ночью, уже достаточно, чтобы навлечь на себя большую беду.

Загадочна не только птица филин, но и само слово «филин». Известно, что в древнерусском языке практически не было исконных слов со звуком [ф]. Исключение — это всякие звукоподражания вроде «фукать» или «фыркать». Например, в «Сказке о царе Салтане» есть только одно слово с [ф], и то заимствованное — это «флот». В качестве обратного примера как раз обычно приводят слово «филин», однако на самом деле оно просто изменило со временем свою звуковую и письменную форму. Изначально оно звучало как «квилин» или «хвилин». Постепенно же в говорах начальные звуки превратились в [ф].

Откуда взялся «квилин», тоже не до конца понятно. Большинство исследователей склоняются к тому, что он произошел от глагола «квилять» — это диалектное «плакать». Якобы крик птицы напоминает плач. Но это не точно.

В поверьях западных русских земель, а также в Белоруссии известен мифический летучий змей «цмок» (он же, если отвлечься от распространенного в северо-восточных частях цоканья, — «смок»; к Смаугу Толкина, кстати, отношения не имеет). Его образ в фольклоре неоднозначен: в разных преданиях он предстает и как локальный дух-хозяин, связанный с подземным миром, и как многоглавое сказочное чудовище, и даже как демонический летучий змей, отождествляемый с бесом или, по мнению белорусского фольклориста Адама Богдановича, с самим Люцифером, закованным в цепи. Часто это существо, олицетворяющее соблазн и скрытое богатство.

Само его название имеет несколько толкований. Одни лингвисты возводят все к праславянскому корню, связанному со сжатием, удушением. И тогда цмок-смок — это буквально «душитель» (смыкает свои змеиные кольца), что хорошо описывает змеиный способ нападения.

По другой версии, слово восходит к «смоктать» — «сосать», то есть чудовище высасывает из жертвы жизнь. Это предположение находит свое отражение в белорусских диалектах: словом «цмок» здесь называют радугу, которая, по поверьям, «выцмактывает» (высасывает) воду из озера. Мифический Лукомский цмок, по преданиям обитавший в Лукомском озере, что на территории Витебской области, например, в образе радуги перекачивал воду из озера на небо.

Некоторые же исследователи соотносят название с общеславянскими словами для обозначения дракона: польским smok, болгарским «смок» или «цмок», словенским smůk, чешским и словацким zmok.

Внешность цмока также могла быть разной. Чаще всего его представляли как змея величиной с дом, иногда с крыльями. Однако в сказочных сюжетах, как, например, в сказке «Хведар Набилкин и настоящие богатыри», он превращался в многоголового дракона с тремя, шестью, семью, девятью или двенадцатью головами, которые могли отрастать вновь, если место среза не прижечь огнем. Напоминает Чудо-юдо из русских сказок, не правда ли (не путать с рыбой!)? Ну, или прототип одного из ящеров, которым в мемном мифе противостояли древние русы.

Кстати, цмоку могли приписывать почти человеческие привычки: так, считалось, что, в отличие от прочей нечисти, он любит мыться и регулярно посещает баню. Порой, наоборот, его описывали как ленивое создание, которое, будучи потревоженным, могло долго раздумывать, стоит ли нападать на мелкую добычу. Главной же его чертой оставалась хитрость.

Еще он умел оборачиваться пригожим парнем, чтобы являться одиноким женщинам, одаривать их и становиться тайным любовником. Фольклористы отождествляют этот образ с огненным змеем — демоническим духом, от которого, как в былине о Волхе Всеславьевиче, женщины рожали детей. От такой связи, считалось, могли появляться необычные или болезненные дети, саму же женщину цмок уносил в свое подземное жилище.

В мифах можно выделить три основные роли цмока. Во-первых, он страж подземных кладов, который обитает в пещере или на болоте. Во-вторых, он, как уже упоминалось, соблазнитель женщин. В-третьих, наносит вред, похищая и поедая скот.

Его стихийная природа тоже внутренне противоречива: так, он тесно связан с водой — обитает в болоте либо озере, но, как и положено дракону, дышит огнем. В некоторых сказках цмок и вовсе живет на небе среди туч.

Несмотря на свою потустороннюю сущность, цмок мог интегрироваться в народную обрядность. Особняком стоит уникальная роль цмока как участника свадебного обряда, записанная фольклористами в Лепельском районе Витебской области. По легенде, в день любой свадьбы в деревню Волова Гора из озера приплывало змееподобное чудовище. Жених и невеста в полночь должны были принести к омуту на канале угощение и выпросить у цмока благословение на семейную жизнь. Церковь этот обычай не одобряла, но среди местных нарушать его никто не решался, веря, что довольный змей действительно даровал счастье молодым.

Побеждал герой-богатырь цмока в сказках, как и положено, хитростью с помощью волшебного помощника (например, коня) или советов знающей старухи. Дракону отрубали голову (или головы) и прижигали огнем место среза, чтобы не выросла новая. В общем, если коротко, цмок — почти как Змей Горыныч, но более практичный: не мост на тот свет через реку Смородину охраняет, а так, коровок ворует, девок портит, деньги свои сторожит, но может и счастье семейное подарить, если что.

Наверное, ни одно старинное слово не обросло таким количеством мифов и противоречивых толкований, как простое междометие «чур». «Чур меня!», «Чур делим пополам!», «Чур не я!» — эти выражения до сих пор звучат даже в бытовых разговорах. Но откуда взялось это странное слово? И правда ли, что существовал некий бог Чур, которого все как раз таки и чурались?

Вообще, у слова «чур» было другое, прямое значение: «граница, межа, предел». Оно хорошо известно в западных и южных русских говорах (калужских, смоленских, воронежских), а также в белорусском и украинском языках — в общем, в исконно земледельческих регионах. В частности, Владимир Даль приводит в качестве примера употребления выражение «Не ступай за чур!», то есть «Не переходи черту». Соответственно, наше привычное «чересчур» буквально значит «через границу» — «слишком». В некоторых диалектах «чурами» называли межевые столбы, которые эту границу отмечали.

Слово сохранилось и в топонимике: названия деревень Чурилово, Чуркино, Чураково встречаются в разных регионах России, особенно на западе, что косвенно подтверждает связь с межеванием и охраной родовой территории.