В XIX веке историки и исследователи славянской мифологии уверяли, что Чур — это обожествленный предок, охраняющий родовые земли. Например, такой версии придерживался Василий Ключевский, который писал: «Чур — славянское божество межевых знаков, покровительствовало приобретению и наживе». Этнограф конца XIX века Сергей Максимов и вовсе называл его «полубогом», который «любит и ненавидит, наказывает и награждает».

Так и появился миф, что Чур — это якобы существовавший в поверьях славян дух — хранитель границ земельных и символических. Крикнул «чур!» — и очертил вокруг себя невидимую черту, за которую нечистая сила не может проникнуть. Это слово использовалось в конкретных обрядах. Например, в некоторых деревнях Калужской губернии при первом выгоне скота в поле хозяйка произносила: «Чур, моя коровушка, чур, моя беленушка!» — ограждая ее магической чертой от бед. В Воронежской губернии существовала детская игра «Чурки», где граница поля обозначалась чурками (поленьями), и переступать ее было нельзя.

При этом, по убеждениям ученых того времени, Чур — не просто дух, а дух умершего родственника. Поэтому с именем Чура сближали и слово «пращур» — «предок». Мол, предок это и есть «пра-чур».

Уже в первой половине XX века версию о потустороннем персонаже ученые отвергли. Никаких достоверных свидетельств о боге Чуре в древних источниках нет. Все оказалось донельзя просто: «чур» — просто восклицание с глубинным значением уже упомянутой границы, которое со временем обросло мифами.

Какова же этимология этого слова? У лингвистов есть несколько версий, но все они выглядят довольно сомнительно. Скажем, «чур» — эвфемизм от «черт»: чтобы не призывать нечистого, его имя заменяли похожим по звучанию словом. В свою очередь, этнограф Дмитрий Зеленин в труде «Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии» высказал мнение, что это образование от греческого κύριος («куриос») — «господин, Господь». И восклицание «чур!» как бы аналог современного «Господи!», «Боже упаси!» и тому подобного. Славист Никита Толстой связывал слова «чур» и «чурбан»: деревянные столбики-обереги — чурбаны — ставили на границах, отсюда и наш оберегающий «чур».

Однако, скорее всего, «чур» — это дошедшее до нас сквозь тысячелетия восклицание, которое означало запрет касаться чего-либо, то есть постановка этакой магической границы. Но никакого бога или духа Чура в пантеоне славянских божеств все же не было. Иногда слово — это просто слово.

Идете вы по древнерусскому лесу, а знакомая тропинка бесследно исчезает. Моетесь в бане — на вас падает ком грязи, а вокруг никого, лишь слышен тихий смешок. Кто это? Скорее всего, шишига — один из самых колоритных и вездесущих духов славянской мифологии. У нее много имен и обличий: шиш, шишок, шишиган, шишимора-кикимора.

В отличие от многих других духов, у шишиги нет четкого облика, и в этом ее главная сила. Она (или он?) дух-невидимка, дух-смутьян, воплощение самой идеи помехи и путаницы. Имя говорит само за себя: оно связано с диалектными глаголами «шишить», «шишлять», что значит «шнырять, сновать без цели». А еще со словом «шиш» — так в народе называли черта, и на иконах бесов часто изображали с волосами «шишом», то есть дыбом, что послужило основой для этого эвфемизма.

Иногда шишигу могли представлять как скромную, робкую и неповоротливую косматую бабу. Владимирские и ивановские крестьяне называли этим словом разных представителей нечистой силы, а также людей, которые с ней знаются. Существовало сразу несколько разновидностей шишиг.

Лесная шишига — родственница лешего, но более мелкая и вредная. В сибирских и уральских быличках она сбивает путников с тропы, заводит в болото, откликается эхом, но чужого голоса и пугает по ночам, раскачивая деревья. Про человека, который заблудился и мечется на одном месте, в народе могли сказать: «Его шишига обошла» или «Сквозь шишигу прошел».

Водяная шишига — шишимора — обитает в омутах, особенно возле мельниц. Часто она не топит людей, а лишь мелко пакостит: стучит по дну лодки, путает сети рыбака или просто плещет водой с берега. В сказаниях обрусевших коми-зюздинцев (группа коми-пермяков) шишига и вовсе похожа на русалку: сидит на берегу, расчесывает волосы гребнем, а если ее спугнуть, может прийти ночью к человеку в избу и жалобно плакать.

Также у шишиги есть и домашняя ипостась — в Центральной России она считалась спутницей банника (это такой домовой, живущий в бане). Именно она швыряется в тех, кто пришел помыться, грязью, горячими углями или камнями из печи. А шишигой-овинником называли духа, который жил в овине. Считалось, что шишиги могли заходить в дома, и если оставить прялку на ночь без молитвы, то она будет прясть, но сучить нитки в обратную сторону.

Еще один интересный факт. Исследователь быта уральских казаков Иоасаф Железнов записал предание о том, что атаман Ермак Тимофеевич, покоряя Сибирь, «имел в послушании у себя малую толику шишигов (чертей)» и выставлял их там, где не хватало войска.

Образ шишиги оказался настолько живучим, что перешел и в советскую эпоху, правда, уже в новом, мемном статусе. Легендарный армейский грузовик ГАЗ-66, знаменитый своей проходимостью, в народе получил прозвище «Шишига». Это название отчасти возникло из-за созвучия с номером модели: попробуйте сказать вслух «шестьдесят шесть». Но такое прозвище также метко отражало характер автомобиля: подобно лесному духу, эта машина могла «завести» водителя в самые глухие места, а ее высокая посадка и своеобразное поведение на дороге порой казались столь же непредсказуемыми, как и проделки нечисти.

Закрывая эту книгу, вы не покидаете мир «нечистых слов». Ведь многие суеверия по-прежнему сопровождают нашу жизнь. Мы стучим по дереву, «чтобы не сглазить», трижды плюем через левое плечо, страшимся черной кошки, поминаем Федота во время икоты и сторонимся валяющейся на тротуаре булавки. Это ритуалы-призраки, обряды-тени. Они пережили века и трансформировались, пройдя через призму православия. И самое удивительное, что все это не пустые предрассудки, а глубинный код выживания и миропонимания наших предков.

Страхи не исчезают — они эволюционируют. Вместо «призора» мы говорим о «черной полосе», а вместо науза с кореньями на шее носим в кошельке «счастливую монетку». Персонажи этой книги не канули в Лету, а мимикрировали, потому что отвечают на вечные человеческие потребности: объяснить неудачу, защититься от неизвестности, обозначить «свое» и «чужое». Какие-то, наоборот, больше не имеют сакральных смыслов, но прочно встроились в современный культурный код: домовые и русалки переселились в мультфильмы, Бабайка стал мемом, а драконы — героями блокбастеров. Но пусть и в таком виде, они все равно с нами.

Так что вся эта книга говорит про живую, по сути, традицию, не про темное непонятное прошлое. Мне хотелось показать логику и мудрость традиционного мировоззрения, в котором не было ничего случайного, в котором каждый обряд, каждый запрет, каждый персонаж были частью сложного механизма адаптации человека к жестокому миру, где жизнь зависит от погоды, эпидемий, отношений внутри общины, благосклонности светских и церковных властей и, конечно же, удачи.

Так что язык — наш коллективный психоаналитик. Изучая этимологию и историю слов, диалекты и записки этнографов, мы проходим своеобразный сеанс психотерапии. Эти суеверия и иррациональные страхи — наследие колоссального культурного опыта выживания в не самых простых условиях.

Поэтому вот мой совет напоследок: слушайте язык внимательнее. В следующий раз, говоря «чур меня», перечитывая гоголевского «Вия», напевая на день рождения ребенка «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай», остановитесь на секунду. В этот момент происходит мистическое прикосновение к многовековому пласту традиций и верований. Язык из средства общения превращается в машину времени и сокровищницу народной памяти. Это ли не магия?