Матерная ругань широко представлена в разного рода обрядах явно языческого происхождения — свадебных, сельскохозяйственных и так далее, то есть в тех, что так или иначе связаны с плодородием. Связь неприличных слов с размножением, я думаю, понятна.

Иногда брань в каких-либо ритуальных действиях эквивалентна молитве. Чтобы спастись от домового, лешего, черта, предписывалось либо прочесть молитву, либо матерно выругаться. Работало это подобно тому, как для противодействия колдовству обращаются либо к священнику, либо к знахарю. Аналогичным образом с помощью матерщины могли лечить лихорадку, которая понималась как демоническое существо. Да что там далеко ходить — уже упомянутый обряд «опахивания», который должен был изгонять из деревни заразную болезнь, в одних случаях сопровождается шумом, криком и бранью, в других — молитвой.

Получается, что брань, во всяком случае ритуальная, не была каким-то маргинальным явлением, а служила оберегом, средством изгнания нечистой силы или, наоборот, проклятием.

Образ Вия известен нам благодаря одноименной повести Николая Гоголя. Между тем он (Вий, а не Гоголь) — один из самых загадочных образов в культуре восточных славян. Вопреки распространенному мнению, это не столько исконный фольклорный персонаж, сколько своеобразная литературная переработка разных народных представлений. Иными словами, именно Николай Васильевич, по сути, создал того самого Вия, которого мы знаем.

Даже происхождение его имени — это предмет споров. Сам Гоголь в примечании к своему произведению объяснял, что так в народе называют начальника гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Повесть же — это предание, которое автор, по его словам, записал так, как сам услышал, не изменяя. Однако исследователи творчества Гоголя считают это примечание мистификацией, так как в фольклоре попросту нет никакого Вия.

Имя нашего «начальника гномов» можно связать прежде всего с украинским словом «вія» — «ресница», что напрямую отсылает к главной черте гоголевского персонажа — его тяжелым векам. Кроме того, есть в украинском и прилагательное «вій» — «косой, кривой».

Хотя само имя «Вий» в фольклоре не встречается, у персонажа все-таки были прообразы. Так, некоторые исследователи полагают, что за основу Гоголь взял имя железного Ния — властителя преисподней в восточнославянской мифологии, который взглядом мог убивать людей и сжигать города. Другая версия предполагает, что прототипом Вия мог быть и вовсе реальный человек — половецкий хан Боняк, нападавший на Киев. По свидетельствам современников, у хана были густые брови, огромные веки и жуткий взгляд.

Еще один персонаж со смертоносным взглядом, который прячут тяжелые веки, — это «святой Касьян». Кавычки здесь уместны, так как почитаемый Церковью святой Иоанн Кассиан Римлянин к «народному» Касьяну не имеет никакого отношения. Более того, последний — отрицательный герой.

Касьянов день отмечается 29 февраля, в народных поверьях эта «високосность» трансформировалась в историю о том, что раз в четыре года этот ни больше ни меньше «сторож ада» сходит на землю и приносит всяческие несчастья. У восточных славян существовало поверье, что все, происходящее в этот день, обречено на неудачу. Выйдя из дома, человек рисковал тяжело заболеть или даже умереть, а за любое дело было бессмысленно браться: ничего бы не получилось.

Если смотреть на поговорки, ничего хорошего от него на самом деле не ждали. Касьян неподвижно сидит с опущенными ресницами до колен, не видя божьего света, поэтому: «на что ни взглянет, все вянет», «Касьян все косой косит», «Касьян на народ — народу тяжело», «Касьян на траву взглянет — трава вянет, на скот — скот дохнет, на дерево — дерево сохнет» и «худ приплод на Касьянов год». В некоторых селах даже детей именем Касьян не рисковали называть. Как вы понимаете, если человек родился в этот день, ему ничего хорошего в жизни не светило.

Есть и другие примеры. В русской народной сказке «Иван Быкович» описывается муж ведьмы, глаза которого закрывают длинные ресницы и густые брови. Поднимали их железными вилами двенадцать богатырей. Взгляд его, правда, был не смертоносный, но портрет до боли знакомый, согласитесь.

Судя по всему, Гоголь соединил сразу несколько фольклорных мотивов, которые существовали в разных регионах. Во-первых, сюжет о чудище со «спущенными веками». В украинских и белорусских сказках и быличках часто описывается могущественное существо, иногда слепое, которое не может само поднять свои веки, и его смертоносный взгляд освобождается лишь с помощью других персонажей. Во-вторых, образ подземного царя: Вий назван «начальником гномов», что отсылает к представлениям о хозяине подземного мира, сходном с драконом цмоком — был такой в белорусской мифологии, и о нем я еще расскажу. В-третьих, налицо классический набор признаков нечистой силы: железное лицо, веки до земли, косматость. Получился идеальный сказочный антагонист.

А вот часть сюжета Гоголь, мягко говоря, подрезал. В 1814 году Василий Жуковский перевел английскую балладу «Ведьма из Беркли». Произведение вышло на русском языке под названием «Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди». Помирающая бабуля настаивает, чтобы молодой монах отпевал ее в церкви три ночи подряд. Старушка, сами понимаете, оказалась ведьмой, все три ночи вокруг вьются демоны, монах чертит круг мелом, а потом приходит начальник бесов… Ничего не напоминает?

После публикации повести гоголевский Вий оказал «обратное» влияние на фольклор. Образ стал настолько популярным, что начал восприниматься как настоящий мифологический персонаж, и в южнорусских регионах стали появляться сказки про Вия. В этой, уже новой народной традиции Вий стал старшим над другой нечистью, особенно над домовыми и лешими. Этакий менеджер инфернального мира. Так литературное творение затмило своих древних прототипов.

Во многих регионах существовало четкое разделение между людьми, обладающими доброй и злой магической силой, — теми, кто лечил и помогал, и теми, кто вредил и насылал порчу. Например, знахарь — это тот, кто врачует, а ворожец — его темный антипод. Не просто колдун или гадатель, а конкретно носитель вредоносной, агрессивной магии, «враждующий» против людей, заключивший договор с нечистой силой. Если «ворожка» или «баба-воруха» могли заниматься чем-то двусмысленным (гадать, привораживать), то ворожец — фигура почти всегда исключительно отрицательная. Его ремесло в большинстве случаев — прямое вредительство.

Этимология слова прямо указывает на его суть. Сам глагол «ворожить» лингвисты возводят к древнерусскому «ворогъ» — «враг». Эта связь не случайна. Как отмечают исследователи народной демонологии Людмила Виноградова и Светлана Толстая, в народной культуре колдун-вредитель воспринимался именно как сознательный враг крестьянской общины.

Справедливости ради стоит сказать, что есть и альтернативное мнение по поводу происхождения слова «ворожить». Так, лингвист Николай Шанский допускает его родство с ныне исчезнувшим существительным «ворожа» — «жребий». В этом случае «ворожить» — «бросать жребий, гадать», но без прямого колдовства.

Где же можно было встретить нашего ворожца? Практически везде: на Урале и в брянских селах это именно зловредный колдун. В Курской губернии он и вовсе не древнерусский ворожец, а старославянский «вражец», считай прямо — враг. В Смоленской губернии бытовали представления о ворожцах как не просто о чародеях, а о насылателях болезней. А вот в Вятке так называли обычных знахарей, не обязательно тех, кто связан с нечистой силой.