В Семик существовал интересный обычай «кумовства над кукушкой»: женщины и девушки совершали обряд побратимства, точнее, правильнее сказать посестримства. Обменивались крестами над ятрышником, который в народе называют «кукушкины слезы», или над сделанной из растений кукушкой, обещая дружить вечно.

Свои аналоги семицких поминок заложных существовали и у соседних народов. У чувашей в этот день шумно праздновали, ездили на кладбище с пиром, «угоняли» покойников, а сажая перед домами деревья, верили, что на них садятся души умерших. У марийцев считалось, что со Страстной недели до Семика души, особенно колдунов и «шутов», свободно разгуливают по земле и могут вредить живым.

Церковь боролась с этими языческими пережитками и пыталась встроить некоторые из этих обрядов в христианский контекст. Например, священники служили панихиды на месте бывших убогих домов, но многие семицкие языческие ритуалы, хоть и видоизмененные частично, продержались вплоть до начала XX века.

Истоки этого слова можно найти в праславянском языке, предке древнерусского, в основе *terb-. Отсюда произошло, например, «трѣбовати» — «быть потребным». Изначально требами назывались именно жертвоприношения языческим богам, духам природы или предков. Это был своеобразный процесс исполнения долга перед высшими силами. В жертву приносили не только животных, но и другие ценные, с точки зрения селянина, вещи: хлеб, мед, пиво, куски полотна. Просили то, что было необходимо для выживания: хороший урожай, здоровье родичам и скотине.

Само место, где совершались такие ритуалы, называлось «требище». Оно представляло собой площадку, окруженную валами, где после заклания жертвенного животного участники под руководством жрецов совершали обряд его совместного поедания. Это делало людей как бы сотрапезниками богов, а богов — соучастниками человеческого празднества. Есть версия, что позднее эта традиция общественных требищ трансформировалась в княжеские пиры.

С принятием христианства Церковь начала борьбу с языческими требами. В летописном сообщении Иакова Мниха можно встретить упоминание о том, как княгиня Ольга после крещения «требища бесовские скруши». Однако ж само слово не исчезло. Наоборот, оно переосмыслилось, вплелось в новую веру, сохранив свою суть священного дара, проникло в церковнославянский обиход и закрепилось там. Требами стали называть священнодействия и молитвословия, которые священник совершает по нужде («требованию») прихожан. К таким нуждам относятся таинства (крещение, исповедь, причащение на дому, венчание) и церковные обряды (отпевание, погребение, освящение). Требник же — это соответствующая молитвенная книга.

Любопытно, что в народной демонологии старые представления о требе как жертве для умилостивления потусторонних сил никуда не делись. Например, люди могли совершать символические жертвоприношения, чтобы защититься от зловредной Мары или другой нечисти, которая насылает мор на скот. Скажем, вылить под порог воду, в которой мыли посуду на поминках. Или оставить на ночь еду для духов-навей, чтобы те не вредили живым. Здесь треба выступала уже не как дар, а как своеобразная взятка, защитная жертва, необходимая для восстановления нарушенной злыми силами гармонии.

Сегодня слова «урочить» или «сурочить» кажутся архаичными, вряд ли кто-то из нас употребляет их в повседневной жизни. Однако их все еще можно встретить в диалектах, где они сохранили исконное значение: «урочить» — «причинять вред, насылать порчу дурным взглядом или словом»: «Как поглядит — так урочит». Когда-то это понятие описывало один из самых мощных и опасных видов магического воздействия — сотворение зла через дурное слово или проклятие. Сама насланная болезнь или другая проблема назывались «урок».

Этимология уходит корнями в понятие судьбы — рока. Слово «рок» же в этом значении образовано от общеславянского глагола rekti — «говорить», и буквально означало «то, что предречено». Приставка «у-», в свою очередь, указывает на то, что действие завершено окончательно. Получается, что «урочить» буквально означает «навечно определить судьбу», «назначить рок», причем обычно в негативном ключе.

В некоторых местностях использовался другой близкий вариант — «сурочить». Тут значение «рока» усиливается через приставку «су-» (сравните, «сумрак», «суглинок»), которая может указывать на соединение, смешение со злом. «Сурочить» — значит не просто пожелать зла, а намеренно, сконцентрированно направить его на человека.

Урочением занимались не только какие-то колдуны. Навести такую порчу мог любой человек, который высказал проклятие в чей-то адрес, когда сильно разозлился. В народе таких людей, обладающих «дурным глазом», называли «урочниками» или «урочницами». В Полесье, скажем, верили, что беда может буквально «приклеиться» к человеку, если ее наслал даже не ворожец, а просто человек, пожелавший сглазить недруга. Сказал кто-то глазливый в сердцах: «Чтоб ты подавился!» или «Чтобы у тебя лошади пали!» — и это уже могли посчитать урочением, если желание было искренним.

Сильнее всего опасались ситуаций, когда урочили детей. Считалось, что незащищенная душа ребенка легко поддается опасному воздействию, поэтому их даже называли «урочными» или «урочливыми» («урошливыми»): «Дети урочны, а потому не нужно давать поболе на них смотреть». В некоторых деревнях до крещения младенца чужим людям не показывали, опасаясь урока. Сравните, кстати, с искаженно дошедшим до нас подобным обычаем, когда лица детей на фото в соцсетях прикрывают смайликами.

Для защиты детей от урока совершали обряды, например сыпали на головку ребенка соль, а для «лечения» использовали специальные «урочные» или «урочливые» травы: веронику, синюху, — а также читали «урочливые слова» — заговоры. Существовали и специальные обереги, которые носили на одежде, чтобы «отругать», отвести урочное слово.

Примечательно, что в отдельных регионах, например в костромских говорах, тот же глагол «сурочить» мог приобрести и обратное, лечебное значение — «снять заговором болезнь». В некоторых контекстах грань между «урочить» и «уроковать» (лечить заговорами) была очень тонкой. И знахарь, и колдун использовали силу слова, но с разной целью: один — чтобы наслать урочением болезни, другой — чтобы их прогнать. Последнее называлось «отчитыванием» или «отруганием», где опять же «волшебные слова» снова выступали главным инструментом, но уже для исцеления.

Если темной ночью в лесу или на окраине деревни раздавался низкий протяжный крик, наши предки слышали в нем не просто птичий голос. «Филин кличет», — говорили в народе, и то была не просто констатация факта. Филин в народных представлениях был вестником, но вестником дурным. На Руси появление ночных птиц неподалеку от человеческого жилья всегда считалось предзнаменованием дурных событий.

Истошное уханье, раздавшееся неподалеку от деревни, воспринималось как примета скорой большой беды, эпидемии или пожара. Например, верили, что если филин сядет на крышу дома и начнет кричать, то один из обитателей скоро умрет. Страх был настолько силен, что люди иногда специально выходили и пытались отогнать птицу — стучали в сковороды, звонили в колокольчик, лишь бы отвести несчастье. Также для защиты от черного пророчества филина рекомендовалось носить при себе когти этой птицы.

Пернатый, устроившийся вблизи деревенской часовни, тоже предвещал чью-то скорую смерть, а если он усаживался прямо на церковный крест и кричал, считалось, что гибель ждет кого-то из местных священнослужителей.