— Но не это главное,- сказал он нам,- тут такие вот дела намечаются. Можно сказать довольно опасные для вас. Киселёв этот первые дни молчал, да борзел только. Мы конечно всю его подноготную за это время подняли. Он местный. Учился в Москве, в МАИ. Три курса окончил. Потом в психушку попал. После вышел, академический отпуск оформил и домой вернулся. К учёбе так и не приступил. Живет неподалеку от нас. Фарцовщик, и не из рядовых. Упакован первый сорт. Секретно сотрудничал с ОБХСС. Сдавал им всякую мелочь, конкурентов, ну они ему за это позволяли чуть больше чем остальным. Но не в этом как говорится суть. Мои коллеги в конце концов поднажали на него, и он потихоньку разговорился. Только по моему начал нести какой то лютый бред. По моему псих он конченый. Хотя вот так на первый взгляд и не скажешь, что псих. В общем, когда он учился в Москве, вступил он то ли в тайный кружок, то ли в какую то секту. Занимались они там черте чем. Говорить противно. Наркотики и разврат всех сортов это так мелочи для них были. Главной задачей для них было трансформация сознания, посредством всякого рода мерзостей. Мол таким способом можно достичь просветления и духовного роста. И по словам этого Киселёва входили в этот самый кружок, в том числе, дети и родственники очень важных людей. Говорил он и сынке одного генерала военной разведки. По фамилии кажется Кругин.

Услышав эту фамилию я незаметно быстро переглянулся с Алёной. Нам эта фамилия была известна очень хорошо из того будущего, которое ещё не наступило здесь, но в котором успели пожить мы.

Кругин был очень знаменитый «философ» часто мелькавший в телевизоре. Главным его отличительным признаком была окладистая и хорошо ухоженная борода ( правда мне почему то всегда казалось, что в этой бороде вот вот мелькнёт либо капустный лист, либо рыбья кость, либо ещё, что то подобное). Кругин выдавал себя за «эзотерического философа — традиционалиста», призывал «русских людей отдать свои жизни в борьбе с богомерзким западом». Говорил, что «безумно завидует тем кто погибнет в борьбе за Святую Русь», однако сам не торопился ни погибать, ни проливать кровь. Так же он не торопился переезжать из своей благоустроенной городской квартиры в глухую деревню «поближе к земле- матушке» ( это был так же один из главных пунктов его программы «отказа от модерна и возврата к традиции»). Одним из пикантных фактов его биографии была его апология нацизма и СС, которой он занимался в девяностые годы, и о которой предпочитал не вспоминать тридцать лет спустя. В общем на мой взгляд это был совершенно лживый, аморальный тип, который даже внешне, несмотря на всю свою ухоженность производил впечатление очень грязного субъекта. И надо же, оказавшись вновь здесь, в 1983 году, я услышал его фамилию! И в связи с чем! В связи с расследованием обстоятельств покушений на Вику Потоцкую!

В общем,- продолжил Потоцкий,- этот Киселёв, признался, что хотя он и уехал из Москвы, но связь кое с кем из своих знакомых по этому кружку он сохранил. Хотел организовать, что то подобное и у нас в Краснознаменске, искал соответствующих людей Вику увидел на улице, случайно. Показалось ему, что она мол имеет соответствующие духовные дарования. Решил организовать встречу с ней, для этого и привлёк своего дружка, который ему денег был должен. Мол приведёшь мне Вику под ясны очи, так уж и быть часть долга прощу. Главное он паразит, следил за ней, причём давно. И адрес узнал и номер телефона. А дружка своего в тёмную использовал.

— А зачем он убить то её хотел? — прервал я Льва Арнольдовича.

— Говорит, что как увидел её, понял, что ошибся в выборе. А отпускать мол её так просто, никак нельзя было, поскольку, ею злая сила овладела. И не хотел он убивать. Рассчитывал только вырубить, после чего эта самая злая сила, быстро покинет её. Ну и не рассчитал с ударом.

— Бред какой то! — не выдержала Алёна,- детский лепет.

В ответ Лев Арнольдович лишь развёл руками.

— Что есть, то есть. Видимо этот субъект решил под психа закосить. Тем более, что он лежал уже в Ганнушкина. Хотя по двум предшествующим эпизодам нападения на мою дочь железного алиби у него нет, тем не менее Вероника не опознала его. Во всяком случае уверенно. Такие вот дела.

Потоцкий прервался, вытащил из пачки «Явы» сигарету, прикурил её и продолжил.

— Но главное не это. Я уже говорил, что этим делом как то сразу комитетские заинтересовались. А три дня назад наш куратор майор Андреев известил нас, что из Москвы по нашу душу выезжают, аж целых два гебиста, из третьего управления, которым поручено самым тщательным образом разобраться с этим мутным делом. Некто подполковник Захаров и капитан Мохов. Мохов этот вчера появился у нас. Можно сказать с корабля на бал. Сразу, как появился затребовал к себе все материалы. А сегодня и сам товарищ подполковник пожаловал. Так, что чую закончилось на этом наше расследование. Отныне им безраздельно товарищи с Лубянки заниматься будут.

— Что же такого интересного им в этом деле показалось?- задала вопрос Алёна.

— Не знаю,- ответил ей Лев Арнольдович,- могу только предположить, что там, в Москве, этот Киселёв, в этом кружке, познакомился в такими людьми, или их отпрысками, что стараясь избежать не желательной огласки этим делом теперь комитет заниматься будет. Может быть папаша этого Кругина этому посодействовал, а может кто ещё. Не знаю.

— Что же это дело теперь, так и замнут⁈- возмущённым тоном воскликнула Алёна.

— Так, Алёна,- Лев Арнольдович, даже пристукнул кулаком по столу,- что бы я от тебя таких слов больше не слышал! Поняла? И не для этого я позвал вас к себе. Москвичи эти, наверняка вас к себе затребуют. И когда вы с ними беседовать будете, что бы прежде сказать чего, сто раз об этом подумали. Поняли меня? Особенно это касается тебя Виктор. Дело это очень не чистое, и я не хочу, что бы и вы ещё пострадали. Для этого и на такой риск пошёл, что бы вас предупредить.

Лев Арнольдович оказался прав. Я и Алёна через несколько дней получили вызовы в областное управление КГБ, причём сделанное достаточно неформально. Просто вечером раздался телефонный звонок и некто, представившийся капитаном Моховым, в очень любезной форме, узнал не можем ли мы, подойти к шестнадцати часам по известному нам адресу, где для нас двоих уже будут подготовлены пропуска на наши имена.

Естественно нам пришлось согласится на визит подобного рода. Понятно, что отказ ( несмотря на весьма любезный тон Мохова) не предусматривался.

Накануне мы опять виделись с Потоцким, к которому заехали после посещения Вики в больнице. Наша однокурсница чувствовала себя уже вполне себе хорошо, ей разрешили не только вставать с постели, но даже и предпринимать не продолжительные прогулки по территории больницы.

На этот раз Лев Арнольдович находился дома не один. Зинаида Аркадьевна прекратила наконец то свои постоянные дежурства в больнице у постели дочери.

Потоцкий закрылся с нами в комнате и кратко ввёл нас в курс дела.

По его словам приехавшие из Москвы комитетчики, полностью изъяли дело о покушение на убийство его дочери из компетенции местного УВД. Они изъяли все материалы и более того Киселёв был в срочном порядке переведён из СИЗО в ИВС при местной ГБ.

— Со всех, кто занимался этим делом взяли подписки о не разглашении,- сказал нам Потоцкий,- честное слово, сколько служу, а с таким впервые сталкиваюсь. Так, что приказано всё забыть и сделать вид, что ничего не было. Правда подельника этого Киселёва нам оставили. Но привлекать его будут только за спекуляцию. Им теперь ОБХСС будет заниматься. Повезло ему конечно. А с учётом того, что он тоже их старый сотрудник, глядишь ещё условным сроком отделается. Так, что рассказывая вам всё это я на должностное преступление иду. Учтите это и не болтайте, где попало. Хотя вы конечно люди не болтливые. Но это я так на всякий случай. А так, мне же вам на ваше добро ответить хоть как то надо. Мне честно говоря до сих пор удивительно, как это вас пропустили. Вы же как- ни как ключевые свидетели. Особенно ты, Виктор. Так, что готовтесь. Не сегодня так завтра вас вызовут. Видно, товарищи чекисты, приберегли вас на десерт. Ещё раз хочу напомнить. Вызовут, каждое своё слово, каждый жест тысячу раз обдумайте. На их доброту и расположение показное не покупайтесь. Вся доброта их волчья. Чую, я, что дело это такое, что не подумавши, как следует, запросто бесследно сгинуть можно.