— Макс… — её голос дрогнул. — А если он… если он мёртв…

Я наклонился, поцеловал её в лоб.

— Тогда разберёмся и с этим. Но ты здесь ни при чём, понимаешь? Что бы ни случилось — ты защищалась. И я не дам тебя в обиду.

Я вышел из купе, прикрыв за собой дверь. В коридоре была Лена, уточнил у нее, знает ли куда идти. Взял фонарик, который всегда носил на поясе, и пошел по вагонам, стараясь не привлекать внимания. Кира сказала — тамбур, Лена сказал — Кира была в своём последнем вагоне.

Я распахнул дверь в тамбур этого вагона. Наружная дверь была открыта настежь, снег намело внутрь. На полу валялась монтировка в крови. И рядом — тело.

Мужик лет сорока, в грязной телогрейке, лицо заросшее, из рассечённой брови сочилась кровь. Я опустился рядом, проверил пульс. Есть. Слабый, но есть. Дыхание ровное. Нокаут, сильный, но не смертельный.

Слава богу.

Злость, которую я сдерживал, грозила добить эту скотину. Я схватил мужика за шкирку, поволок его в технический отсек. Швырнул на пол, достал верёвку из ящика с инструментами. Связал ему руки и ноги, заклеил рот скотчем.

— Очнёшься, будешь разговаривать со мной, — процедил я ему на ухо. — И молись, чтобы она не получила ни царапины. Потому что если получила — я тебя живьём закопаю в снег. Был человек, нет человека. Хотя… какой из тебя человек.

Запер отсек на ключ. Вернулся в тамбур, закрыл наружную дверь, смёл снег. Монтировку сунул в мусорный мешок — потом разберусь.

Когда я вернулся к Кире, она сидела там же, обхватив себя руками. Глаза её метались по комнате.

— Что… что с ним? — выдохнула она, когда я вошёл.

— Жив. В отключке, но жив. Я его упаковал в техническом отсеке.

Она вздрогнула.

— Но тогда… когда он очнётся… он скажет… меня посадят… Макс, что мне делать? Я не хотела… я просто… там была женщина, и они… они…

Она снова начала задыхаться. Истерика подбиралась вплотную. Я быстро подошёл, опустился на пол рядом с креслом, спиной к стене. Взял её за талию и пересадил к себе на колени верхом, лицом к лицу.

В купе было темно — только слабый свет фонаря пробивался сквозь окно. Но мне не нужен был свет, чтобы видеть её. Я чувствовал каждый её вздох.

Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо и надрывно всхлипнула.

— Макс… я так боюсь… — её голос дрожал. — Я не хотела… но я не могла… они её… они хотели…

Я обнял её, одна рука легла на спину, вторая запуталась в волосах на затылке.

— Тише, девочка моя. Расскажи мне всё по порядку. Что случилось?

Она говорила сбивчиво, захлёбываясь слезами. Про тамбур. Про двух мужиков. Про женщину-пассажирку. Про то, как один держал её, а второй… Я слушал, и с каждым словом внутри разрасталась ненависть.

Они её держали. Трогали. Собирались…

Руки сами сжались в кулаки. Я едва сдерживался, чтобы не встать прямо сейчас, не пойти в тот отсек и не переломать каждую кость этому ублюдку.

Но Кира была важнее. Она сейчас разваливалась на части у меня на руках, и мне нужно было её собрать.

— Я… я ударила его, — прошептала она. — Монтировкой по голове. Он упал, и я подумала… господи, Макс, я думала, что убила…

Она снова подняла на меня глаза, такие огромные, полные ужаса и отчаяния.

— Что мне делать? Что сказать? Я… я не знаю…

Я взял её лицо в ладони, большими пальцами стирая слёзы с щёк.

— Послушай меня, Кира. Кирюсик. Слышишь меня?

Она кивнула, не отрывая взгляда.

— Забудь об этом, — я говорил медленно, чеканя каждое слово. — Тебя там не было. Ты никого не трогала. Я сделаю всё сам.

— Но…

— Никаких «но». — Я прижал её лицо ближе, так, чтобы наши лбы соприкасались. — Я разберусь с этим. Я сделаю так, чтобы ты была вне подозрений. Понимаешь?

— Но женщина… она видела…

— Ты же сказала ей молчать?

— Да…

— Значит, будет молчать. Люди в шоке после аварии — никто не станет лезть. А тот урод, когда очнётся, получит от меня счёт за свои грехи, а после как миленький будет молчать. Он ни за что не признается сам, что пытался… за разбой получат 5–12 лет, а за всё остальное — 15–20 лет. Но это моя забота, не твоя.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно гас ужас, сменяясь другим — доверием.

Я все равно собирался аккуратно подвести отчет к захвату лица при исполнении, они должны понести наказание по всей строгости. Но сделаю это только тогда и только если буду точно знать, что Кира вне подозрений в этой чертовой системе.

Или найду другой способ.

— Ты… ты правда сделаешь это?

— Я сделаю всё, что угодно, лишь бы ты была в безопасности, — ответ вырвался сам, прежде чем я успел его обдумать.

Но это была правда. Я готов был перевернуть весь этот поезд, лишь бы с неё не упал ни один волос. И это было не из-за Калеба. Кира судорожно выдохнула, её тело наконец расслабилось. Она обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом.

— Спасибо, — прошептала она мне в шею.

Я крепче сжал её в объятиях, зарываясь лицом в её волосы.

— Не за что благодарить, рыжая. Я же говорил — я всегда буду рядом.

Мы сидели так в темноте, переплетённые, и впервые за весь этот кошмарный день я почувствовал, что всё будет хорошо. Потому что я не дам её в обиду.

Никогда.

Мы сидели в темноте, переплетённые друг с другом. Тишина между нами казалась на удивление уютной, словно мы знали друг друга не месяцы, а годы. Я гладила его плечи, наслаждаясь под пальцами твёрдыми мышцами. Макс сидел с закрытыми глазами, погружённый в собственные мысли.

«Таких мужчин просто не существует», — пронеслась мысль, пока я рисовала невидимые узоры на его груди через плотную ткань водолазки.

Он так часто отталкивал меня. Выстраивал непроницаемые стены, замыкался в своей роли начальника поезда, держал дистанцию. Но каждый раз, когда мне становилось по-настоящему плохо, когда я была расстроена, напугана или ранена — он материализовывался рядом, словно чувствовал невидимую связь между нами.

Память выхватила из прошлого мой первый день работы в его смене, когда всё и началось…

Я нервничала до безумия, руки тряслись, пока я застёгивала пуговицы форменного пиджака.

Отец предупредил: «Воронов жёсткий, требовательный, но честный до мозга костей. Слушай его, не спорь, делай работу, и проблем не будет. Для твоего будущего в коллективе будет лучше, если ты войдешь в работу под его началом, а не под крылом отца».

Я кивала, но внутри всё переворачивались и ухало вниз от страха облажаться на глазах у человека, которого папа считал своим лучшим другом и коллегой.

Максим провёл инструктаж без воды и лишних слов, обрисовав мои обязанности так ясно, что я в ужасе осознала масштаб ответственности наяву. А потом он отправил меня проверять вагоны вместе с Андреем, даже на вид недовольным проводником, который смотрел на меня как на обузу.

Андрей бурчал себе под нос что-то про «дочек начальников, которым всё сойдёт с рук, потому что папочка наверху». Я пыталась не обращать внимания, но каждое его слово впивалось занозой под кожу, разъедая и уверенность в себе.

Мы как раз проходили между вагонами, но Андрей решил выйти вперёд, протиснулся мимо меня, отчего я зацепилась носком за щель. Нога подвернулась, острейшая боль пронзила лодыжку. Я вскрикнула, теряя равновесие. Падение казалось неизбежным, но…

Сильные руки подхватили меня ещё в полёте, так быстро, что я даже не успела испугаться. Макс просто поднял меня на руки и быстро понёс по узкому коридору, даже не сбивая размеренного дыхания.

— Андрей, ты идиот, — сказал он ровным, почти равнодушным тоном, но отчего-то мурашки пробежали по спине. — Сколько раз повторять одно и то же: напарники идут друг за другом, а не рядом. Ты обязан следить и страховать новеньких. Она первый день, а ты бросил её и пошёл вперёд.

Андрей оправдывался, что-то бормотал про срочный вызов из купе, но я не слушала его отмазки. Я смотрела только на Максима снизу вверх — на его сосредоточенное лицо, на сильный подбородок, на то, как спокойно и уверенно он меня держал, будто для него это было самым естественным действием в мире.