Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах, и как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.

– Видал, что на Москве творится? – спросил он, поздоровавшись.

– Да уж, представился случай, – ответил Павел Иванович. – На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом ещё стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.

– Да ты что! Я ещё не в курсе.

– Прозевало нынче наше ПВО.

– Сильные разрушения?

– Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.

– Дожили… Боюсь, Журавлёву не сдобровать.

Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны, и своё дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.

– Генерал-майор Журавлёв как никто другой держит небо над Москвой, – сказал Драчёв. – Насколько мне известно, из ста вражеских самолётов успех имеют лишь два-три.

– Это да, – согласился Давыдов. – Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут ещё парад… Ты так до сих пор и не куришь? – И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».

– И не намерен, – ответил Драчёв.

– Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?

– Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве всё в порядке, товарищ генерал-майор.

– Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.

– В Москве-е-е?! – чуть не проглотил язык Павел Иванович.

– Представь себе.

– Возможно ли? Да при таких бомбардировках!

– Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати, – он глянул на часы, – нам уже через пару часов выезжать.

Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолёты больше не могли прорваться.

Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зелёным бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему не сдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.

Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но войдя, Сталин так ни разу на него не приземлился, а всё ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:

– Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж по имени Антон Антонович, я пригласил вас с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие…

Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы, под глазами мешки, лицо серое, морщины чёрные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?

Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мёртв. Посмотрев на него, Верховный сказал:

– Высокий, красивый, выправка безукоризненная… Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?

– Готов ответить по всей строгости, – произнёс Даниил Арсентьевич. – Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчётам, погибло тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.

– Да, – сказал Сталин. – Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?

– Бомба, по всей видимости, весом в полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.

– К счастью? – зло удивился Сталин.

– Да, товарищ Верховный главнокомандующий, – кивнул Журавлёв. – Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.

– Тогда и впрямь, к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошёл анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?

– Подлежит, товарищ Верховный главнокомандующий. А за то, что произошло сегодня, я готов нести самое суровое наказание.

– Самое суровое? – вскинул брови Сталин и, развернувшись, пошёл в сторону стола. – Наказывать будем после войны. А сейчас работать надо. Мы тут как раз на сегодня наметили товарища Журавлёва повысить в звании до генерал-лейтенанта и наградить орденом Красного Знамени. За его выдающиеся заслуги в деле сдерживания врага в небе над Москвой.

– Готов быть лишённым всех наград, – горестно, но с достоинством произнёс Журавлёв. – И разжалованным в рядовые.

– Что ж, это было бы и впрямь суровое наказание, – усмехнулся Сталин. – Как вы считаете, товарищи?

Сидящие за столом закивали, а Берия хмыкнул:

– Не очень суровое. Если бы не заслуги Журавлёва…

– Вот именно, – повернулся в сторону Берии Верховный. – Если бы не его выдающиеся заслуги. Потому что, к примеру, Лондон пострадал от немецкой авиации в гораздо большей степени, чем наша столица. И именно поэтому разжаловать генерал-лейтенанта Журавлёва в рядовые и лишать его всех наград мы не будем.

– Генерал-майора, – поправил Жуков.

– Нет, с сегодняшнего дня он генерал-лейтенант, и это повышение в звании мы тоже отменять не будем.

Вот это поистине царская милость, хотелось сказать Драчёву, но он лишь молча радовался за Журавлёва.

Далее пошли доклады о том, как движется подготовка к Седьмому ноября. Особенно долго докладывал круглолицый и курносый Щербаков. Обычно толстых и мордастых руководителей в народе не жалуют, но москвичи любили этого миловидного добряка. Сталин и теперь не садился, а ходил вокруг длинного стола. Лишь однажды подошёл к пепельнице, вытряхнул в неё сгоревший табак, снова наполнил курительную чашу табаком из своего кисета и раскурил трубку фирмы «Данхилл» с белой точкой поверх мундштука. Выслушав доклады, он выпустил большой клуб дыма и спросил, делая паузы между составными частями предложений:

– Мы всегда. В день праздника революции. Проводили военный парад. А что, если. И сейчас, в двадцать четвёртую годовщину. Военный парад.

Все за столом стали в недоумении переглядываться. Сейчас? Когда нас так бомбят? – читалось в лицах.

– Что вы думаете, товарищи? – спросил Сталин. Усмехнулся: – Или вы ничего не думаете? – Пошёл вокруг стола. – Понимаю. Это для вас неожиданно. Но. Это политически необходимо. Мы должны показать, что не отдадим Москву. Кажется, в том нет ни у кого сомнений. Так вот. Надо, чтобы сомнений не оставалось ни у кого. Чтобы не сомневались советские граждане. Чтобы поняли люди всего мира. Итак. Я повторяю. Можем ли мы провести парад седьмого ноября? Скажите хоть что-нибудь! Почему молчите?