– «Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!»

– Да уж… – снова вздохнул водитель.

– Что «да уж»! – укоризненно ответил Драчёв. – Михаил Иванович, вы на себя зря берёте роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаёте приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!

– Есть отставить, – ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца. Целый час прошёл, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса. – Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.

Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали ещё полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец, выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и прежде, чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.

Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв возвращался на своей служебной «эмке» в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.

– Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, – сказал водитель.

– Воображаю.

– Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у неё отобрали, и как принялись рвать: «Надвое её, надвое!» Только давай её разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?

– Коммунистическое сознание? – задумался генерал. – Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон, христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.

– Притом, что Христос, думаю, был не глупее Ленина.

– Не глупее. И даже в жертву себя принёс.

– А что Давыдов говорит?

– Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация – мера временная.

– Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.

– Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и всё такое, хочется чтобы она кончилась, а она вечна.

– Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!

– Это точно, – усмехнувшись, вздохнул Драчёв. – К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?

На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около окон ТАСС – так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов окна РОСТа. Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет – и что он получит».

– Как считаете, товарищи, получит? – спросил он прохожих.

– Не сомневайтесь, товарищ генерал! – бодро ответил какой-то румяный юноша.

– Не сомневайтесь… – проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.

Вернувшись в «эмку», Драчёв сказал:

– Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?

– Мне не жалко, – ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.

Старая площадь выглядела нехорошо. Окна и двери закрыты, но в воздухе запах гари, дворники поспешно сметают отовсюду листы бумаги и жгут их, а заодно и выброшенные целые папки с бумагами, снуют милиционеры. Один из них тормознул машину, взял под козырёк, произнёс вопросительно:

– Товарищ генерал-майор?

Драчёв с недовольным видом показал ему удостоверение, и тот сухо ещё раз откозырял:

– Проезжайте, товарищ генерал-майор. Просьба: не задерживайтесь, пожалуйста.

Вернувшись в здание бывших Средних торговых рядов, Павел Иванович, закрывая шторы, мельком спросил собор:

– Ну что, Василий Яковлевич, как тут?

И сразу же нырнул в дела. Секретарь Виноградов принёс ему бутерброды и чай, но этот лёгкий ужин так же неторопливо пробирался с тарелок и из чайного стакана в генерал-майора, как сегодня они с Михаилом Ивановичем ехали на вокзал.

А в полночь всех вызвал к себе Хрулёв:

– Ну что, товарищи, денёк нынче выдался на славу. Наелись говна московского под завязку. Сколько же у нас, оказывается, ещё контры недобитой! Пора Берии продолжить дело Ягоды и Ежова. – Он вдруг усмехнулся: – Помните, когда Ежов Ягоду расстрелял, появился анекдот? Что в детском садике поставили спектакль: «Сказка про то, как ёжик ягодку съел».

Никто не засмеялся, только улыбнулись скептически. За день не осталось сил на смех.

– Все доклады я выслушал, – продолжил Андрей Васильевич, видя, что людям не до шуток. Он явно хотел их малость расшевелить, да не удалось. – Обстановка на нынешний час такова. Подготовка к эвакуации идёт полным ходом, все со всем справляются. Предвижу вопрос: когда кончится паника? Паника, товарищи, остановлена. Вспышки мародерства строго пресечены. Самые дерзкие организаторы паники и грабежей быстро приговорены и расстреляны. К сожалению, нашлись некоторые в кавычках товарищи, которые были застигнуты в момент сожжения партбилетов. Не задаю вам вопросов, но сразу сам отвечаю на то, о чём многие из вас хотели бы спросить, но ввиду служебной этики, спрашивать не станете. Во-первых, товарищ Сталин в Москве и никуда эвакуироваться не собирается, заботясь лишь о других, чья эвакуация необходима.

Слава тебе Господи! Драчёв мысленно перекрестился. Выходило, что он не наврал людям.

– Во-вторых, метро взрывать не будут, – продолжил главный по тылу. – Оно будет полностью использоваться и как средство подземного передвижения, и как надёжное бомбо- и газоубежище. Там всё уже подготовлено и в восемнадцать сорок пять по Кировско-Фрунзенской линии прошёл первый поезд. Так что наш метрополитен не работал всего лишь меньше суток.

Слава тебе Господи ещё раз! И про метро не наврал он беженцам.

– С завтрашнего дня, – продолжал Хрулёв, – жизнь войдёт в своё обычное русло. Все магазины откроются. Все заводы и фабрики продолжат работу и будут постепенно эвакуироваться на восток. Разработанный Советом по эвакуации план продолжает успешно осуществляться. Кто из вас слышал выступление Пронина?

Поднялось лишь три руки. В конце июня вышло постановление о запрете домашнего радио, радиоприёмники предписывалось сдать на хранение в ближайшее почтовое отделение, и выдавалась квитанция, по которой потом можно было бы получить имущество обратно. За неисполнение грозило до восьми лет тюрьмы. И чтобы послушать радио, приходилось идти на улицу к ближайшему общедоступному громкоговорителю. Только высшее руководство страны имело привиллегию слушать радио у себя дома. Хрулёв к этой категории граждан относился, в отличие от остальных присутствующих в его кабинете.

– Понимаю вашу занятость, товарищи. Я слушал. Наш замечательный председатель Мосгорисполкома выступил по радио уверенно и ярко. Он доказал, что никаких поводов для паники не имеется, и закончил свою речь словами: «Москва была, есть и будет советской!» К тому же и обстановка на линии обороны стабилизировалась. – Хрулёв взял указку и подошёл к карте боевых действий, на которой синими стрелками обозначались вражеские действия, красными – наши. – Немцам удалось сделать рывок в сторону Малоярославца на двадцать километров, но сам город по-прежнему в наших руках, и немцы остановлены.