Наконец, магрибский ислам представляется чрезвычайно статичным; со времен альмохадского движения, то есть с середины XIII века, доктрина и практика ислама остались почти без изменений. Следует отметить только одно новшество: день рождения Пророка стал официально отмечаться меринидским султаном Абу Якубом, и все население Магриба охотно приняло этот праздник. Иго отмечают почти на том же уровне, что и два канонических празднества: прекращение поста — аль-Ид ас-Сгир и праздник жертвоприношения — аль-Ид аль-Кебир [иначе, курбан-байрам]. Но столь значительное движение XVIII века, как ваххабизм, несмотря на усилия марокканского султана Сиди Мухаммеда ибн Абдаллаха не нашло в Магрибе никакого отклика.
Итак, ислам восторжествовал в Северной Африке; он формировал ученых и привлек к себе почти все население до такой степени, что даже самые невежественные и наиболее чуждые правоверной обрядности люди охотно отдали бы жизнь в защиту своих рудиментарных верований; ислам придал стиль восточной жизни стране, которая в течение всего римского периода жила на западный лад и, по всей видимости, хорошо чувствовала себя при этом. Но даже в то время, когда ислам еще не привился как следует в Магрибе, он замыкался в самом себе, терял контакт с восточными школами и общинами, проникался древними верованиями и старинными обычаями берберов, становился бесплодным под воздействием маликитской казуистики. В целом это ислам, оставшийся здоровым в своей основе, но суженный и несколько деформированный в процессе многовекового служения жителям Магриба.
Победа ислама не повлекла за собой победы арабов: их господство над Северной Африкой в целом не продолжалось и пятидесяти лет; в середине VIII века оно прекратилось во всей западной части Магриба; то же самое произошло в Ифрикии полтора столетия спустя.
Но любопытная вещь: если политическое засилье мусульманского Востока в Магрибе было кратковременным, то все же именно на Востоке берберы в течение столетий находили своих вождей или обоснование своих действий. Не говоря уже о необыкновенной удаче Омейядов в мусульманской Испании, следует вспомнить, что Ибн Ростем, Идрис ибн Абдаллах, Обейд-Аллах и его предтеча Абу Абдаллах были пришельцами с Востока. Благодаря восточному происхождению, а что касается Идриса и Обейд-Аллаха, благодаря их принадлежности к потомкам Пророка, всем им удалось стать во главе какого-нибудь берберского племени или конфедерации, что в свою очередь позволяло им основывать государства: Ибн Ростем опирался на зената, Идрис — на ауреба, Обейд-Аллах — на котама. Позже, когда берберы перестали подчиняться чужеземцам и стали выделять вождей из своей среды, они опять-таки на Востоке находили пробуждавшие их энергию идеалы. Желание обновить ислам, вдохновлявшее первых альморавидов, родилось из поездки на Восток, точно так же, как Ибн Тумарт создал свое учение во время пребывания на Востоке. Только начиная с Абд аль-Мумина берберы замыкаются от всякого внешнего влияния. Вскоре исчезают также крупные берберские империи и страна мало-помалу вновь становится раздробленной.
Кажется, теперь мы подошли к одной из наиболее твердо установленных констант берберской истории: непреоборимая оппозиция берберов к высшим властям, когда они происходят из их среды, их упорное стремление непосредственно контролировать тех из них, кто пришел к власти, а также их узкий клановый дух, мешающий победившему племени создать одно целое с побежденными, привлекать их к своему делу, — короче говоря, переходить от этнической группировки к государству. Ни одному из берберских вождей не удалось преодолеть стадию клана. Ибн Тумарт пытался сделать это в Тин-меле среди племен, очень близких друг другу по крови, языку и образу жизни. Но как только альмохады вышли за пределы своих гор, они отказались от всякого сотрудничества с теми, кого покоряли, и вскоре семья великого Абд аль-Мумина образовала в недрах победившего клана новый, чрезвычайно замкнутый клан. Только Хафсиды, слишком малочисленные в Ифрикии, чтобы навязать свое абсолютное господство остальному населению, составляют исключение из этого правила. Но и им не удалось основать монолитное государство, потому что арабские племена делали невозможным решение этой задачи. Между тем Хафсиды находились в наилучших условиях, так как Ифрикия по природе является наименее расчлененной страной Магриба; кроме того, с самых отдаленных времен эта область широко открыта для внешних влияний, населена людьми, прибывшими из разных стран света, которые привыкли жить вместе, богата городами и цивилизацией. Однако присутствие арабов-бедуинов подрывало в значительной мере эти благоприятные для развития государства условия.
Со времен Ибн Халдуна ни один историк не преминул подчеркнуть важность арабского фактора в Северной Африке. Медленная, но верная инфильтрация бану хилаль и тех, кто за ними следовал, опрокинула, говорят, политическое равновесие Магриба. Она опрокинула также и главным образом его экономическое равновесие. По своему климату и рельефу Северная Африка призвана быть страной и земледелия и скотоводства. Но как трудно сочетать эти два образа жизни, предъявляющие столь различные требования. Римляне, видимо, отбросили пастушеские племена так далеко к югу, как только было возможно. Любопытно, впрочем, отметить что граница их господства, в той мере, в какой это можно проследить, шла примерно по той демаркационной линии которую можно рассматривать как естественный рубеж между земледелием и пастушеством: спускаясь далеко на юг в Тунисе и в области Константины, граница римской территории приближалась к морю по мере продвижения к западу, а в районе Тлемсена, где пустыня или степь подходят к морю ближе всего, территория, подчиненная римлянам, представляла собой лишь довольно узкую полосу.
Это равновесие, навязанное римлянами, но соответствовавшее потребностям страны, не было нарушено, когда прекратилось владычество римлян. Первые мусульманские завоеватели отнюдь не ликвидировали его, так как это были не пастухи из Аравии, а горожане или оседлые жители Ближнего Востока. Равновесие это не было серьезно нарушено и политической борьбой, последовавшей за мусульманским завоеванием: несмотря на усилия кочевых зената, оспаривавших главенство у оседлых котама, Магриб, как он описан Ибн Хаукалем в середине X века, оставался процветающей земледельческой страной, богатой лесами; если зената и удалось проникнуть на Дальний Магриб, то они все же не смогли всерьез приняться за территории земледельцев гомара, бергвата и масмуда.
Приход арабов-бедуинов снова поставил все под вопрос. Подвергали сомнению их многочисленность, и, вероятно, вполне справедливо, но в пустыне достаточно нескольких тысяч вновь прибывших людей и животных, чтобы жизненное пространство стало недостаточным. По мере прибытия арабов пастушеские племена берберов, занимавшиеся по традиции скотоводством, были оттеснены к западу и к северу, к стране земледельцев. Это движение шло медленно, но верно; мало-помалу козы и овцы оттесняли земледельцев все дальше и дальше, сокращая посевные площади и уничтожая деревья. Можно допустить также, что эта незаметная, но глубокая революция во внутреннем равновесии страны была связана с политическим упадком Магриба в XIII–XV веках.
В XV веке в игру уже существующих сил вмешивается новый фактор — в Африке появляются христиане. До тех пор марокканцы с большим или меньшим успехом принимали участие в защите испанского ислама; поражения Абу-ль-Хасана в 1340 и 1343 годах положили конец их вмешательству. В 1415 году португальцы переправляются через Гибралтарский пролив и впервые со времен арабского завоевания обосновываются на мусульманской земле. В течение долгого времени этот первый успех оставался и единственным, но он тотчас же повлек за собой важные последствия; присутствие в Марокко немусульман, хотя их владения и ограничивались маленьким полуостровом в крайней точке страны, вызвало религиозное движение, несомненно более глубокое, чем движение альмохадов, и тем более значительное, что оно родилось не в уме доктринера, каким был Ибн Тумарт, а в народном сознании. Святые мужи и даже святые жены, призывавшие мусульман защищать свою веру, которой угрожала опасность, сперва стали кишмя кишеть по соседству с Сеутой, в Хабте и Джбеле, но к концу века, по мере того как португальцы продвигались вдоль марокканского побережья, движение ширилось и дошло вплоть до отдаленных районов Дра и Суса, где появились саадийские шерифы. Религиозный пыл получил вскоре такой привкус ксенофобии, что Саадийцы, не колеблясь, заключили союз с испанцами, чтобы лучше бороться с обосновавшимися в Алжире турками, хотя и мусульманами, но чужеземцами, которые угрожали проникнуть в Марокко, тогда как испанцы были уже не опасны.
