— К мужскому делу, — отрезала Людва. — К плотнику пойдешь, у него как раз подмастерье в другую деревню жениться по весне надумал.

Варька замер. Ложка так и повисла у рта.

— К плотнику… — протянул он без радости. — Это к дяде Прохору, что ли?

— А к кому ж ещё, — сказала Людва. — Руки у тебя есть, голова на плечах тоже. Самое время.

Он шумно втянул носом воздух, но спорить не стал. Только упрямо уставился в миску и принялся есть быстрее, будто хотел поскорее покончить с разговором.

Крада снова села. Резкость ушла — как вспышка, от которой и самой неловко становится. Она провела ладонью по столу, стирая невидимую крошку.

— Босые, говоришь, — сказала она спокойнее, будто между прочим. — И маленькие.

— Маленькие, — подтвердил Варька, не поднимая глаз. — Не человечьи. У людей пятка иначе ложится.

Людва резко повернулась к нему.

— Варь.

Он замолчал. Но было поздно — слова уже легли, как щепки на воду: вроде пустяк, а круги пошли.

Крада покосилась на Волега. Тот сидел всё так же неподвижно, но перо на загривке чуть приподнялось — не тревожно, а настороженно, как у птицы, что уловила дальний звук.

— Ладно, — сказала Крада. — Доедай.

— Я доел, — буркнул Варька и отодвинул миску.

Людва поднялась, начала собирать посуду, нарочно громыхая, будто звоном могла разогнать лишние мысли.

— Ты сегодня никуда не суйся, — сказала она Краде, не оборачиваясь. — Дай людям очухаться.

— Я и не собиралась, — ответила та.

Это было почти правдой.

Крада натянула епанечку и вышла на крыльцо. Мороз сразу взял за щёки, но не злобно, а сухо, ровно.

Снег у порога был притоптан. Ничего особенного. Ни следов, ни узоров. Обычное утро. Возможно, Варька и в самом деле придумал какие-то следы. Кажется, мальчишка ляпнул просто, чтобы казаться значительней.

Она постояла, вглядываясь в наст, потом тихо усмехнулась — себе, не миру — и пошла вдоль изгороди. По памяти, туда, где вчера на утоптанном снегу лежал Зыр.

Днём всё выглядело иначе. Не страшнее — наоборот, слишком просто. Улица как улица: покосившиеся заборы, вмерзшая в наст колода, следы людские, следы куриные, всё перемешано, затоптано. Крада остановилась, прикинула на глаз, где именно тогда стояла Тася, где парни топтались, где собаку переворачивали — неловко, с отвращением и жалостью сразу.

Она присела.

Снег здесь был плотнее. Крада провела ладонью по насту, не касаясь кожи — через рукавицу. Пусто. Никакого «оттуда». Ни стылой отдачи, ни склизкого холода, который остаётся после неживого. Всё уже сравнялось, успокоилось.

— Вот и думай теперь, — пробормотала она.

Снежок ударил в затылок неожиданно, звонко, рассыпался по воротнику.

— Эй, залётная! — окликнули сзади. — Тебе ж сказали — не шастать тут!

Крада резко обернулась. Лесь стоял в нескольких шагах, плечи напряжены, губы тонкой линией. В руке — ком снега, уже слепленный, готовый.

— А ты мне кто, чтоб указывать? — сказала она, поднимаясь. — Староста? Или страж здешний?

— А ты кто такая вынюхивать? — зло ответил он. — Вчера ещё собака, сегодня ты тут круги наматываешь. Ходишь, смотришь. Думаешь, не видно?

Тишина повисла на миг. Крада посмотрела на него, потом на ком снега на изгороди. И вдруг её прорвало. Вся накопившаяся усталость, тоска по простому действию, злость на эту деревню, на этот холод, на свою собственную бесконечную дорогу — всё это вылилось в одном яростном, почти детском порыве. Она резко наклонилась, набрала снегу в горсть, слепила тяжёлый, плотный снаряд и запустила его в Леся со всей дури.

Тот не ожидал. Снежок угодил ему прямо в грудь, рассыпавшись белой пылью. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. В его тёмных глазах мелькнуло непонимание, а потом — вспышка ответного, дикого азарта.

— Ах так⁈ — крикнул он, и в голосе его впервые пробилось что-то живое, молодое, задорное.

— Не лезь, — сказала она сквозь зубы. — И следи за руками.

Он коротко, почти радостно усмехнулся — и ответил сразу. Снег попал ей в плечо, Крада фыркнула, снова нагнулась. И прежде чем успела ответить, в неё прилетел ещё один ком — на этот раз в лицо.

Крада ахнула от неожиданности, потом прищурилась, нагнулась, быстро слепила комок и метнула в ответ. Промазала, снежок пролетел мимо Леся, и он вдруг рассмеялся, и тут же запустил в неё целую пригоршню.

Девушка увернулась, моментально слепила ещё один снаряд. Началась перепалка — сначала злая, с резкими выкриками, потом всё более беззаботная. Лесь наступал, Крада отступала, поскальзываясь на утоптанном насте. Снежки летели то в грудь, то мимо, то неожиданно в лицо — и вот уже оба смеялись, задыхаясь от бега и мороза.

— Да стой ты! — выдохнула она, когда очередной снежок рассыпался у него под ногами.

— Ага, сейчас! — он рванулся вперёд, но нога ушла в сторону, и Лесь нелепо взмахнул руками.

Они рухнули вместе и замерли. Дыхание у обоих сбилось, пар клубился в лицо, сливаясь. Лесь навалился тяжелый, горячий от игры, глаза тёмные, широко распахнутые — уже не от злости, а от этой внезапной близости, от неловкости, от смутной вспышки чего-то давно забытого. Его рука, инстинктивно упёршаяся в плетень рядом с её головой, сжала жёсткие прутья.

Крада, прижатая, смотрела ему в лицо, видела капли тающего снега на ресницах, и на миг мир сузился до этого взгляда, до общего, живого тепла среди беспощадного холода.

В этом мгновении злость схлынула, как вода, ушедшая под лёд.

— Ты… — начал он и не договорил.

Воздух над ними рассёк резкий, хищный звук.

Тень упала стремительно.

Кречет ударил сверху, вернее, просто обрушился всей тяжестью тела и яростью крылатого хищника, вцепившись когтями в толстый тулуп. Для разрыва этой близости, которую его птичий, но всё ещё человеческий разум счёл угрозой, нарушением, вторжением в его пространство, в пространство той, за кем он был призван следить.

Лесь вскрикнул, дёрнулся, Крада отшатнулась, потеряв равновесие. Птица взметнулась снова, хлопнув крыльями, осела рядом, распушив перья, золотой глаз горел.

— Волег! — вырвалось у Крады резко.

Лесь отполз, держась за плечо, побледнев, но больше от неожиданности, чем от боли.

— Да вы… — он замолчал, переводя взгляд с Крады на птицу. — Совсем тут…

Кречет щёлкнул клювом, предупреждающе. Крада медленно выдохнула, встала, отряхнула снег с рукавов.

— Я ж сказала, — произнесла она. — Следи за руками.

— Это же твой? — тихо спросил Лесь, не отводя настороженного взгляда от кречета.

— Мой, — коротко ответила Крада.

Лесь помолчал, потом усмехнулся, видимо, решив лишний раз не нарываться:

— Ну и птичка у тебя.

Он все еще сидел на снегу, потирая плечо, и так же, не отрываясь, смотрел не на разорванный тулуп, а на Волега. Не со страхом, а с каким-то ошарашенным, почти обиженным пониманием.

— Да ты погляди на него, — выдохнул Лесь, кивнув на птицу. — Он же…

Он замялся, подбирая слово.

— Смотрит, как мужик, которому поперёк встали.

— Ты сам-то цел?

— Цел, — он провёл рукой по плечу, где остались прорехи — следы когтей. — Только… странно всё это.

Тишина опустилась между ними — не враждебная, как прежде, а какая‑то новая, непривычная. Где-то за избами заскрипели полозья — кто‑то вёз воду с колодца, вдалеке залаяла собака. Обычные деревенские звуки.

— Что одному странно, другому просто жизнь, — махнула Крада рукой. — А на Волега не серчай, зла не держи. Ему по судьбе… досталось так, что никому мало не покажется.

— А кому не досталось-то? — прищурился Лесь, тоже поднимаясь и отряхиваясь. — Разве что дитю совсем малому… Вот и ты… — он смерил ее взглядом. — Не от счастья в чужой стороне Морок пережидаешь.

— Да с чего тебе знать-то, — Крада улыбнулась. — Может, я самая счастливая во всем белом свете и есть.

— Без дома, без родных? — он недоверчиво усмехнулся.

— Дом-то хороший у меня, — кивнула Крада. — Справный, да в достатке, но не близко отсюда сейчас, так вышло. И родные… Есть, только тоже далече. А в дороге свой смысл имеется. Я столько людей хороших встретила, столько дивов дивных навидалась — сидя в Бухтелках, такого не обретешь.