— Мору сюда принесём. Во-первых, чтобы детинец лишний раз не волновать, а во-вторых, все три головы в мой погреб не влезут. И в-третьих… С Варьки Харю согнали, так как ему холодно и страшно стало, а Мору-то как раз холодом и не напугаешь…

— Так подтопится же на солнце… — вздохнула Крада.

— Вот именно… Нужно то, что ей неудобно, мешает.

— Ладно, — девушке не нравилась мысль опять подвергать опасности близкое существо, но, видно, доля у неё такая — брать на себя непростые решения. Она чуть помедлила, задержалась у Смрага, пока ведьма с парящим над ней кречетом, шагала к сосняку, обрамляющему поляну. — Ярынь, — шепнула одной из голов, — ты с Яркой-то поговори, а? Пусть девка не надеется. А то сидит, ждёт…

Голова Ярыня пыхнула жаром, отвернулась презрительно, но Крада уловила в этом жесте некоторую неуверенность. Наверное, всё же уболтает она его Ярку по-человечески, а не по-змеиному оставить.

— Ты иди, — крикнула она вслед Рите, — а мне тут нужно кое о чём со Смрагом перетолковать.

И в самом деле, не призналась бы Крада никому и никогда, но по змею она соскучилась.

Рита, не оборачиваясь, махнула рукой. Крада уселась прямо на прошлогоднюю жухлую траву у левой лапы, здесь чешуя была помельче, чем на спине и боках, и казалась не такой жёсткой и колючей. Она знала, что говорить бесполезно — Смраг в своём первозданном облике понимал не слова, а намерения, витавшие в воздухе, улавливал их как запахи, так рыба в мутной воде чувствует колебания. Он читал дрожь в голосе, тепло тела, всплески страха или надежды, бьющие от сердца волнами.

И всё равно начала:

— Мы с тобой и переговорить-то не успели, так всё у этого камня закрутилось. Когда ты нас с Волегом в лесу оставил…

И она принялась добросовестно рассказывать всё, что случилось за это время. Про ледяного бога, про проклятую полынью и маленького Варьку, про мир, созданный дядькой Архаэтом. Слова текли, обретая плоть: скрип полозьев по насту, вой вьюги за стеной ягушки, вкус талого снега на губах и всепроникающая, костяная усталость.

Она говорила проникновенно, почти шёпотом, а Смраг слушал. Не шевелился, только изредка издавал тихое шипение — не угрожающее, а будто соглашался. Одна из голов медленно повернулась к ней, жёлтые глаза прищурились, отражая последние лучи солнца. Вторая голова осталась неподвижной, но Крада чувствовала, как под чешуёй пробегает лёгкая дрожь.

Тень от леса потянулась длинными синими пальцами, накрывая поляну. Воздух стал гуще, звонче. Запахло вечерней сыростью, дымком и едва уловимым, горьковатым ароматом самой змеиной плоти — смесью сухой травы, озона и старой, мудрой крови.

— А потом эта Харя… — продолжала Крада, обхватив колени руками. Ветер разнёс по поляне её слова, и змея будто окутало плотное молчание — не пустое, а наполненное пониманием. — Ну что за напасть такая? И… Как ты думаешь, маму я найду? Получится?

Она подняла взгляд на Смрага. Его чешуя отливала тусклым серебром в угасающем свете. В складках кожи прятались тени, а между пластинами словно мерцала капельками влаги роса. В сером мареве уходящего дня змей казался не просто живым существом, а частью древнего ландшафта — вечным, как скалы, как сама земля.

— Ладно, — Крада поднялась, отряхивая штаны от прилипших старых травинок. — Что-то громыхает за кустами. Наверное, Рита возвращается.

Моровку, вернее, то, что от неё осталось, Рита привезла на деревянной тачке. Махнула рукой:

— В ягушке всё в порядке. Еле удержала детинец, пришлось прикрикнуть, так рвались. Варька орёт, требует, чтобы его взяли, твердит, что один раз вынес эту дрянь, значит, и второй раз поможет. Последнее, что нам нужно — чтобы эта липкая пакость прыгнула обратно на мальчишку.

Крада с болью посмотрела в тележку. На дне, выложенном пожелтевшей соломой, лежало нечто лёгкое, похожее на куклу изо льда и тумана. Сейчас Море от силы можно было дать лет пять человеческой девочки. Детское личико казалось безмятежным и пустым, потускневшие глаза смотрели в серое небо с тупой покорностью увядающего цветка.

Рита бережно, но без сантиментов, наклонила тачку, и моровка безропотно скатилась на землю перед Смрагом, высившимся посреди поляны, как тёмный дольмен. Три пары глаз следили за её действиями. Лынь — с холодной грустью, Ярынь — с привычной брезгливостью к чужим страданиям, Злынь — с немым вопросом: кому бы впиться в глотку?

День был прохладным, и без того неяркое солнце скоропостижной весны скрылось за густыми тучами. Снег на поляне не весь ещё сошёл — кое‑где чернел оплывшими буграми, а в ложбинках залегли сизые тени. Моровка дёрнулась, заскребла пальцами по земле, оставляя на мёрзлой корке тонкие бороздки:

— Жа‑а‑арко…

— Держись, — коротко бросила Рита.

Она присела рядом, провела ладонью над лицом недевочки. Кожа моровки была холодной, но под ней что‑то шевелилось — словно там ползал червь.

— Пора, — сказала ведьма, скорее себе, чем остальным.

Нож лёг в руку привычно, как ложка. Лезвие чиркнуло по ладони, кровь выступила густо, тёмно. Рита наклонилась и капнула три раза на личико моровки. Лоб, под левой щекой, под правой. Капли не растеклись сразу. Зависли на коже воском, а потом медленно поплыли, соединяя тонкой линией по кругу, словно глубоким порезом, границы маски.

— Шиш дырявый, — прошептала Крада.

Личико менялось в границах этого контура. Кожа поплыла кровавыми потёками, взбугрилась набухшими нарывами, будто под ней шевелилось что‑то живое, пытающееся вырваться наружу. Поверхность забурлила, переливаясь оттенками алого и багрового, а потом начала тускнеть, перекрашиваться во что‑то вязкое, серое, как остывающий свинец.

— Да, — тихо бросила через плечо Рита, — обнаруживаем нашего красавца. Отеть! Маска неприкаянная!

Ведьма провела ладонью над этой бурлящей поверхностью. Под её пальцами серая масса затихла, осела, загустела. За считанные секунды она остыла и отлилась в форму лика: плоское, условное, с жесткими, будто выдавленными изнутри чертами. Щёки надулись, как у спящего младенца, но сон этот был тяжёлым и недобрым. Рот — короткой прорезью без губ, навеки сомкнутой в немом, ленивом недовольстве. А глаза… Глазниц не было, лишь две гладкие, залитые тем же свинцовым сплавом впадины, пустые и глухие. В них не осталось ни взгляда, ни мысли — только тупое, завершённое присутствие. Маска смотрела в небо своим слепым взором, и этот взор был тяжелее любого проклятия.

Истончающиеся пальцы Моры продолжали с тем же монотонным упорством царапать землю. Под ладошками оставались влажные пятна. Тонкий парок поднимался от её рукавов и струился с волос, растворяясь в сыром воздухе. Для снежной девы уже было слишком тепло.

— Она тает, — предупредила встревожено Крада.

— Так и задумано, — бросила ведьма. — Отеть должен с умирающего носителя на новый перейти, забыла?

Она резко отскочила в сторону, едва успев убрать ногу от растекающейся лужицы. Капля влаги, сорвавшаяся с пальцев Моры, зашипела на земле будто кислота.

— Смраг! — выкрикнула Рита.

Что‑то сдвинулось в воздухе. Тяжёлая, чешуйчатая голова на мускулистой шее плавно поплыла вперёд, заполняя пространство между собой и моровкой. Движение было неторопливым, почти ленивым, но никому бы и в голову не пришло встать у него на пути.

Под лапой змея просела почва — глухо, с влажным хрустом разрывая корку мёрзлой земли. Злынь склонился вплотную. Его ноздри расширились, выдох — и в холодный воздух вырвался, клубясь, пар. Он осел на маске моровки инеем, тут же заискрившимся в тусклом свете.

Моровка не шелохнулась. Только веки дрогнули, но не смогли сомкнуться — словно мышцы уже не подчинялись ей.

Язык, широкий и шершавый, как старая корка, прошёлся по раздутым, натянутым глянцем щекам Отетя. Раздался тихий, липкий звук — будто отдирали присохшую кору от дерева.

В воздухе запахло чем‑то едким — не то кислотой, не то разлагающимся трупом.

Маска исчезла.